Праведные убийцы

Я увидел его впервые, можно сказать, в двойном обличье в Лейпциге на неделе короткометражных и документальных фильмов. Это был фильм о торговле книгами и антиквариатом до и после 1989 года, Паулини — один из героев. Поначалу мне было достаточно трудно узнать его на экране — он будто сделал операцию, настолько непривычным казался его подбородок. Прежде чем перейти к обсуждению, модератор спросила на английском, есть ли тут кто-то, кто его не понимает. Когда же она сформулировала первый вопрос на английском, в зале поднялся мужчина и крикнул, что говорить можно было бы и на немецком, он не понимает по-английски и, по его мнению, не было никакой веской причины в Германии о немецком фильме говорить не на немецком. В приглушенном свете зала я распознал Паулини по голосу. Раздавались единичные посвистывания, но даже я ему аплодировал. После мероприятия я поблагодарил Паулини. Я не знал, как к нему обращаться. «Ты» казалось мне после такого длительного периода времени дерзким. С другой стороны, я боялся его обидеть обращением на «вы». Он спросил, не сходить ли нам поесть, и предложил «Ауэрбахс Келлер», поскольку больше он здесь ничего не знал. Нам повезло быстро занять столик. Я пригласил его, он долго смотрел на меню, а затем спросил, могу ли я заказать для него что-нибудь с очень тонкими спагетти и большим количеством крабов под каким-нибудь прекрасным соусом. Ничего похожего не было. Я заказал большую кружку пльзеньского пива и порцию рулад с клецками, он сказал, что возьмет то же самое. А еще мясо с острой приправой. Расправившись с едой, он всё еще оставался голодным. Тирамису он поглотил с большим аппетитом. Говорили мы мало. На все мои вопросы следовал короткий, убийственный ответ. Он существовал на прожиточный минимум, а цены на книги, даже на первые издания, катились из-за существования интернета в одном направлении — в пропасть. У меня он ничего не спрашивал. Он не дал понять, читал ли когда-нибудь что-нибудь из написанного мною и что он вообще об этом думал. Он был так же атлетичен, как и раньше, его подбородок снова казался мне совершенно нормальным. Черты его лица напоминали теперь скорее птичьи. Я спросил у него о фильме. Но он, казалось, потерял желание разговаривать. Но мой вопрос о месте его ночлега он ответил: «Дома». Его не пригласили на премьеру, не предложили номер в отеле? Он приехал за свой счет и теперь должен был идти на поезд.
  
К сорокалетнему юбилею магазина — Паулини часто говорил о «повторном открытии» — «антикварной книги Доротеи Паулини, владелец — Норберт Паулини» я получил приглашение от Лизы через мое издательство. Она попросила написать статью для памятного издания, которое планировалось вручить Паулини двадцать третьего марта следующего года. Еще лучше, как сказала Лиза, если бы я нашел время и приехал лично зачитать текст. Мероприятие будет фееричным, она за это ручалась.
Я сразу согласился. Хотя я и убеждал себя, что моя совесть чиста, я всё еще чувствовал неловкость и какую-то недосказанность, думая о Паулини. Выражаясь несколько высокопарно, я надеялся связать свою нынешнюю жизнь с прежней, примирить их и, если угодно, обрести целостность.
Тем не менее именно на тексте о Паулини я рисковал потерпеть неудачу. Я не знал, отчего так мучился. Всё звучало неправильно и фальшиво. Лишало ли меня свободы то, что я не мог придумывать персонажей? Представлял ли я, как придется зачитывать это вслух при Паулини? Разве я не представлял его при работе над каждой книгой одним из моих читателей? По сути, Паулини никогда не исчезал из моей жизни, он был сочитателем.
Лиза настойчиво просила. «Просто напиши, как это было, каким он тебе казался, ведь ты был еще школьником, а он — великим Паулини!» Она воскресила в памяти тот мир: библиоманы, которые специально приезжали, ровно в десять стояли у двери и сновали по приставным лестницам, обыскивали полки и пачкали колени. И как все думали, что нужно знать пароль, чтобы он впустил. «Нечего стесняться!»
Я полазил по компьютеру и обнаружил старые файлы по Паулини. Начало легенды читалось так, будто я выполнил просьбу Лизы лет пятнадцать назад. Менять пришлось не так много, текст о Паулини был готов.
Несмотря на то что до Зонненхайна я добрался раньше установленного времени, на Хауптштрассе было едва возможно найти место для парковки. При полусвете фонарей я всматривался в номера. Бóльшая часть гостей приехала из Дрездена и его окрестностей, несколько из Хамбурга, Рюгена, Кёльна и Розенхайма, два дома на колесах с голландскими номерами и красная развалюха из Швейцарии. Среди толпы перед домом стояли в основном курильщики. Внутрь попасть было почти невозможно, давка была хуже, чем в студенческих клубах.
Лиза бросилась мне на шею.
— Что-то я слишком много наобещала, да?
Существует не так много женщин, которые, как Лиза, с каждым годом становятся только привлекательнее, если можно так сказать. Она налила мне вина и расчистила путь. Сам магазин состоит из одной-единственной комнаты, объяснила она. Слева королевская стена — высокий сплошной стеллаж. Остальные, под прямым углом к нему, это вспомогательные войска. Как можно было додуматься устроить праздник в таком помещении?
Когда я собрался отделиться от Лизы — гости по большей части были чужими друг другу, но все знали Лизу, — она взяла меня под руку и повела дальше. Я думал, что она тащит меня к Паулини. Однако ее целью было большое окно, выглянув из которого можно было наблюдать мнимый закат. На фоне светлой полосы неба вырисовывались контуры скал. Я не смог бы точно сказать, насколько далеко они находились.
— Тебе нужно прийти при свете дня! Или вечером. И летом!
Она сказала много хорошего о моем тексте для Паулини, при этом так близко шептала на ухо, что мне приходилось сдерживаться, чтобы не обнять ее. Десятилетия были не властны над нашей близостью.
— Посмотрите-ка, — прогудело вдруг у меня над другим ухом, — мы разве не знакомы?
Паулини протянул мне левую руку, откусывая одновременно пирог, балансировавший на раскрытой правой ладони. Не успел я ответить, как он, жуя, спросил у Лизы, куда она спрятала шнапс, тот, голландский.
— Через полчаса, не раньше. — И она снова развернулась к моему уху.
Паулини остался рядом, поедая пирог. Я внимательно слушал Лизу и наблюдал за Паулини, который каждый раз, делая укус, обнажал зубы, как лошадь, при этом еще наклонял голову набок. Крошечные морщины расходились от уголков рта по щекам. Если посмотреть с определенного расстояния, можно даже сказать, что он не изменился, лишь поседел. Я попытался сделать комплимент магазину — то, что он здесь сотворил, колоссально. Но он не прекращал есть, а Лиза говорить.
Даже когда казалось, что мы пересекались взглядами, я не мог понять, смотрит ли он в никуда, не случайный ли я объект в его поле зрения.
Еще чуть-чуть, сказала Лиза, он — под «он» она всегда имела в виду Паулини, — он и сегодня надел бы сине-серый рабочий халат. В памятном издании было пятнадцать статей, моя первая, и если бы это зависело от нее, я бы пошел выступать первым, могу ли я сделать это для нее?
— Для тебя я сделаю всё что угодно!
Я говорил всерьез. Паулини облизал по очереди пальцы рук и вытер их насухо носовым платком в клетку.
Кто-то умудрился почти незаметно доставить небольшую кафедру и установить звуковую аппаратуру с микрофоном. Лиза вещала с импровизированного подиума. Паулини совсем остолбенел, когда Лиза начала. Он смущенно улыбался. Для меня это было в новинку.
Лиза велела ему сесть на стул прямо перед кафедрой. Она положила туда листы, сняв скрепку. Лиза говорила свободно, но периодически перелистывала страницы, и только в эти моменты ее пальцы прекращали играть со скрепкой.
  
Я часто наблюдал за таким бесконечным верчением скрепки во время речи. Но, только глядя на Лизу, я осознал, какими изящными могут быть положение и движения руки со скрепкой между пальцами.
— Не позволь злу победить тебя, — цитировала она, — но побеждай зло добром.
А затем была моя очередь.