Праведные убийцы

— Ему двадцать три. Разве он не живет своей жизнью?
Главный комиссар уголовной полиции внезапно поднялся. Паулини смотрел на него выжидающе. Он снял китель. Под мышками проступили пятна пота размером с тарелку.
— Человек должен подчиняться — это первое, иначе он ни на что не годится, — сказал Паулини. — Второе — он не должен подчиняться, иначе опять же ни на что не годится. Кто всегда подчиняется, тот ленивый слуга без желаний и любви, а также без силы и мужества. У кого есть истинные желания и любовь, у того будет и воля. А у кого есть воля, тот волен иметь желания, отличные от остальных [16]. Так было у Фонтане, но это относится и к Юлиану, и к любому другому человеку, которого вы считаете повинным в чем-либо. Думаете, чехи поднимают так же много шума по этому поводу?
  
— Речь не о чехах.
— О чем же тогда? Я подтверждаю для протокола: двадцатого апреля с наступлением темноты Юлиан Паулини находился у меня в Зонненхайне, на Хауптштрассе.
— Тем не менее есть несколько свидетелей. Его видели на мопеде. В стальном шлеме, стальном шлеме вермахта и в футболке с черепом.
В ответ Паулини раскинул руки на подлокотниках и вытянул ноги вперед. Сине-серый рабочий халат натянулся над маленьким низкопосаженным полушарием его живота. С круглой головой, полными щеками и острым носом он был похож на брошенную на кресло марионетку.
— Как это сопоставить, господин Паулини? — спросил младший и, едва задав вопрос, снова поднял брови.
— Что, по вашему мнению, я должен сделать? Вы мне не верите, однако я готов свидетельствовать под присягой. — Паулини улыбнулся. — Я мог бы сразу озвучить имя парня в стальном шлеме, у которого есть привычка разъезжать по нашим проселочным дорогам. Парня в шлеме знает каждый. Он живет через две деревни отсюда в направлении Бад Шандау. Но это вы уже должны выяснить сами. А если личность парня в стальном шлеме вы установили, проверьте его алиби, если таковое имеется. Или вы смотрите на это иначе?
Младший комиссар кивнул, но, когда другой посмотрел на него, лишь пожал плечами.
— А где двадцатого апреля были вы? — спросил он как бы между делом.
В тело Паулини снова вернулась жизнь. Он поднял руки, ударив костяшками.
— Старина Шаттерхенд [17] рискует потерпеть поражение! Вы спрашиваете о Юлиане, а целитесь в старика. При сложившемся положении вещей вы вряд ли поверите моим словам, но, уверяю вас, меня радует, что родное государство хоть раз мною заинтересовалось и прислало кого-то проследить за порядком. Сложно поверить, но это первый раз, когда со мной связалось государство. Обычно оно потчует таких, как мы, формулярами, которые приписывают мне паразитическое существование за счет общества. Но вижу, вас не это интересует. — Он сел прямо, ненадолго поднял руки и положил их на подлокотники. — Я был здесь, где еще мне быть? Как бы я мог свидетельствовать за Юлиана, не находись я здесь? Если позволите дать совет — относитесь к историям с иностранцами как к другому футбольному клубу, это хулиганы и отморозки из соседней деревни. Вот и всё. Будь то чехи или поляки, турки или бог весть кто — из раза в раз одно и то же. Вас совсем не беспокоит, что я вынужден ютиться тут наверху, в то время как тысячи, десятки тысяч только что прибывших молодых людей могут выбирать, в каком бы городе им обосноваться на наши с вами выплаты по программам соцподдержки, чтобы усердно плодить детей и между делом биться лбами об ковер в мечети? Считаете, это справедливо? Ничего не имею против иностранцев, я даже нанял одного. Люди разные бывают. И те, кого я имею в виду, они образованные и скромные. Их я предпочитаю большинству немцев, они работают ради дела и ценят саму возможность жить здесь. Юго Ливняк, например, Юго — это его имя, я его нанял. У него нет высоких запросов. В остальном и так ясно, что каждый хочет быть среди своих. Но когда из каждой старой дымовой трубы делают минарет — это уже перебор!
— Господин Паулини, вынуждены сообщить, что есть несколько показаний, которые…
  
часть 2
 
 
Впервые я встретил Паулини поздним сентябрьским вечером. Мне было семнадцать, в августе я три недели работал в скульптурном собрании Дрездена во время каникул. Моим первым заданием было, следуя указаниям археолога Шеффеля, поворачивать и наклонять миллиметр за миллиметром две головы статуй Афины в маленьком ящике с песком, он хотел задокументировать на фотографиях характерные сходства их черт. Во время обеденного перерыва в столовой Альбертинума Шеффель настоятельно рекомендовал мне заняться изучением древних языков, латинского и греческого, представив это как нечто неизбежное для того, кто, как и я, интересуется литературой. Я посещал занятия по древним языкам в школе святого Креста — кто знает тогдашние обстоятельства, поймет, что это решение скорее было принято за меня, личным выбором назвать это сложно.
Шеффель говорил почти с закрытыми глазами, из-за чего его и без того нервные моргания становились еще более частыми. «Было бы просто невероятно!» — восклицал он после каждого приведенного аргумента. На его полных, прямо-таки пухлых губах каждое слово обретало запоминающуюся убедительность, почти образность.
В начале второй рабочей недели Шеффель назначил меня на ревизию библиотеки. Расположив перед собой на письменном столе один из продолговатых узких ящиков с карточным каталогом, он выкрикивал мне автора и название, а в случае с разными изданиями — библиотечную сиглу. Я, стоя на приставной лестнице, отмечал статус экземпляра: в наличии, выдано на руки, на его месте оставалась библиотечная карточка — не в наличии. Мы двигались в темпе улитки, Шеффель беспрерывно просвещал меня в отношении авторов и книг, которые полагается знать каждому уважающему себя филологу-классику. То, что я подам заявление на работу в Йене и после сдачи экзамена на аттестат зрелости и службы в армии начну учиться в университете, было для него делом решенным. Я спускал ему экземпляр за экземпляром, стопка книг, которые мне предстояло выдать, беспрерывно увеличивалась.
В последний день Шеффель предложил перейти на «ты» и пригласил меня на лекцию одного философа и филолога-классика, который был известен в здешних краях переводом Софокла, выпущенным в серии «Античная библиотека» издательством Aufbau в Веймаре, хотя в остальном его работы у нас не издавались. «Антисемитизм у Лютера, Ницше и Маркса» — так звучало название. Ничего тайного, но и ничего общедоступного, тесный семейный круг, сказал он, и его губы растянулись в радостной улыбке. Он передал мне записку с датой и адресом, попросил ее обратно и дописал: «Второй этаж! Магазин антикварной книги!», снабдив каждое слово восклицательным знаком.
Последний отрезок пути до школы святого Креста от остановки трамвая линии шесть на Шиллерплатц пролегал параллельно той самой Брукнерштрассе, куда меня вела записка. «Виллу Катэ» я узнал по выцветшей фрактуре на фасаде, который демонстрировал ее имя. Я удивился, когда действительно обнаружил «Пансион Х. Катэ» на первом этаже. Благодаря подставленному кирпичу входная дверь оставалась открытой. Я поднялся на второй этаж и позвонил. Молодая женщина — немного старше меня — протянула руку.
— Лиза, — она предложила войти.
  
Когда она проговорила «Сезам, откройся», я попал в мир книг, стен, уставленных книгами! Они стояли коридором в большой прихожей. Хозяин дома в сине-сером рабочем халате был как раз занят расстановкой мешанины из стульев по рядам. Мне казалось, эти большие высокие комнаты были облицованы книгами — настолько идеально полки заполняли пространство. Больше книг я видел только в читальном зале Саксонской земельной библиотеки. Но здесь они были красивее. Лучше ли они сохранились, были ли обложки ярче? Или дело было в отсутствии пыли, что создавало впечатление чего-то знакомого, или же здесь у каждой книги имелся читатель?