Праведные убийцы

— Пожалуйста, не нужно, — прошептала девушка. Он отдал им всё, что имел при себе. Попытался успокоить их. Он совершил сделку всей своей жизни.
Одни только полки для двух новых комнат стоили целое состояние. Ассортимент значительно расширился. Теперь здесь можно было найти отделы с философской, исторической и археологическо-искусствоведческой литературой; на основательное изучение каждого отдела Паулини отвел себе три-четыре года. Он давно заметил, что в разговорах ему не хватало теоретической базы. Он поймал себя на том, что его словарный запас при обсуждении книг остается неизменным. Ему самого себя было тошно слушать. Он хотел доказать Грэбендорфу, что человек может быть точным и вразумительным, не говоря при этом вечно о дифференциях, стратегиях, симулякрах и дискурсах.
  
Я старался привыкнуть к новым комнатам. Чудесная кухня была теперь полностью завалена упаковочными материалами и прочим хламом. Тут, правда, еще можно было помыть посуду и вскипятить воду. Маленький столик с тремя креслами в прихожей не был достойной заменой, хотя там и можно было сидеть до самой ночи. Паулини часто оставлял посетителей одних, чтобы присмотреть за ребенком, а позже возвращался лишь закрыться.
Осенью 1989 года Паулини оставался в стороне — не принимал участия в революции. Как только речь заходила о чем-нибудь из сферы политики, он всем видом показывал незаинтересованность. В лучшем случае он это рассматривал как трату времени, в худшем — как напрасную жертву. И ничего не изменилось бы, как ни крути. Он не стал бы делать государству такое одолжение — одно неосторожное движение может принести вред магазину. Будущее было лишь у его собственной империи. Он создал ее своими руками, задействовав всю имеющуюся у него силу.
Некоторые упрекали его в трусости, когда они пригласили в магазин одну группу из «Нового форума», он тут же выставил Марион и Элизабет за дверь. Из ревности. У него речь должна идти только о книгах. Каждая дискуссия должна брать оттуда начало и к тому возвращаться. Он был похож на тот тип священников, которые не пускали в церковь оппозиционные группы, поскольку их собрания не имели ничего общего с религией. Паулини придерживался своего вероисповедания.
Тогда этого многие не понимали, как и я. Сейчас, на мой взгляд, есть одно более простое объяснение и одно менее простое. Паулини никогда не допускал в свой мир современность — даже его заказы в государственном книжном магазине совершались исключительно по настоянию клиентов, по моему например. Осенью 1989-го он просто вел себя, как и всегда. Он презирал сиюминутную панику. Если магазину и нужно быть очагом сопротивления, то он им и так всегда был и в переменах не нуждался. Вероятно, Паулини одним из первых — если не первым — предчувствовал, чем кардинальные изменения могут обернуться для книг и магазина.
Единственное, что ему нравилось в волнениях, это отсутствие о них информации в газетах, которые читала Виола, изучала с возрастающей день ото дня ненасытностью и скрупулезностью, что уже граничило с самобичеванием. Она не могла отказаться от чтения ни в моменты затишья, ни с ребенком на руках, которого нужно было успокоить. Была уже почти середина октября, когда она в конце концов разразилась слезами, которые ничто и никто не мог остановить. В то время, когда менялось всё, в ее газетах не менялось ничего. Паулини наслаждался победой.
  
часть 1 / глава 18
 
Тогда же в октябре Паулини с разочарованием и насмешкой фиксировал отсутствие многих постоянных гостей. В нем беспрерывно работало нечто над острым словцом, формулировками, которые он задумал бросить им в грубой форме при случае. И чем дольше ему не представлялось такой возможности, тем более краткими и саркастичными становились его комментарии.
Госпожа Катэ, которая сразу же после открытия западной границы девятого ноября нашла попутную машину, без устали рассказывала, как она едва сдерживала слезы в универмаге Байройта, что не имело никакого, абсолютно никакого отношения к переутомлению или подорванному здоровью, а исключительно к осознанию унижения, которому коммунисты подвергали ее столько лет. Главным образом ее поразил обувной отдел, но больше всего — парфюмерия. Ни в одном другом месте, кроме как в этом раю ароматов, невозможно было осознать отличие Востока от Запада. Паулини вручил ей старый путеводитель 1957 года по Байройту и по Парижу 1932 года.
Подняв глаза от чтения, он взглянул на синеватую расписку на дверной раме, с которой на него смотрел ученый. Паулини привык к его присутствию. Он был свидетелем неподкупности его посетителей, лакмусовая бумажка, служившая доказательством их и его некоррумпированности.
В ноябре были дни, когда вообще никто не заходил. Разве он не мечтал всегда о таком уединении? Теперь же его занимал вопрос, чем занимались в свободное время те, кто копался тут каждые два, три дня или как минимум раз в неделю. Не могли же они каждый день ездить на Запад? Порой закрадывалось беспокойство. Пока он читал, у него еще не возникало ощущения, что он что-то делает не так. Неужели всё так внезапно изменится?
Не только в кафе «Тоскана», но и на улицах люди встречали его с еще большим почтением, чем прежде. И дело было не в детской коляске. Его регулярно приветствовали первыми, что раньше — он и правда думал «раньше» — не случалось почти никогда. В опросе «Саксонской ежедневной газеты» он даже вошел в десятку самых достойных предпринимателей города, хотя и оказался на седьмом месте. Запросы на интервью он отклонял.
Уже спустя полгода после рождения Юлиана Виола снова начала работать на полставки у парикмахера Хартманна — ее мать приехала из Ризы ухаживать за Юлианом.
В конце первой недели одна клиентка отказалась от стрижки у представительницы красных. Казалось, эти времена прошли навсегда. Виола сначала не поняла, что речь о ней, и ждала у кресла с пеньюаром в руках. Она осознала всю сложность ситуации лишь после того, как старый Хартманн шепотом посоветовал не принимать близко к сердцу это замечание и взял у нее пеньюар, чтобы самостоятельно обслужить клиентку. В раздевалке она ужаснулась, увидев свое искаженное от рыданий отражение в зеркале.
— Словно в тюрьму! Хартманн меня словно в тюрьму запер! — кричала Виола.
Она воспользовалась положенным ей годом по уходу за ребенком и с сыном на руках продолжила читать газеты, которые больше не могла узнать. Виола качала головой и, ища поддержки, смотрела на мужа. Регулярно ближе к вечеру она начинала плакать, регулярно вызывала тем самым негодование Паулини. Это выглядит так — ругался он, — будто Виола оплакивает их ребенка.
— Не вижу причин для нытья! Мы можем только порадоваться, что эта система в прошлом! Благодарными мы должны быть, стоя на коленях благодарить! И вообще, тебе, моей жене, волноваться не о чем!
Однако подобными речами он лишь усиливал отчаяние Виолы.
— Там для меня больше нет места! — всхлипывала она.
Хартманн предал ее, продал. И дом она не покинет до тех пор, пока общественные настроения не нормализуются.
— Малышу нужен свежий воздух, — спокойно возражал Паулини. — Прогуляйся с ним по Эльбе.
— Сходи ты! — прокричала она.
— Мне нужно следить за магазином.
— И что? Я хоть деньги еще получаю.
На следующий день Виола призналась, что рассказывала о Паулини и его гостях третьим лицам, как она выражалась, но ничего такого, за что бы ей было стыдно, она не стыдилась ни единого слова. Она лишь помогала ему и всем остальным. Более того, им следовало быть ей благодарными за то, что она вообще этим занималась. Впрочем, говорить об этом было излишним, об этом всё равно никто не узнает, только ему она хотела довериться, так как он, ее муж, тоже должен иметь представление о ее прошлом. Отныне у нее не осталось от него никаких секретов, отныне он знал всё.
    
часть 1 / глава 19
 
Рождество и Новый год Паулини пережили с горем пополам. Он, одобрявший всё, что происходило в стране, не хотел больше слышать ничего, что ему снова и снова доверяла Виола.