Наивная смерть

– Ради всего святого! Ей было семь лет. Вы не можете думать…
– Могу. Взгляните на свою жену, Оливер. Она заслуживает того, что с ней сделали? Выньте еще на минутку фотографию вашего сына. Он заслужил такую смерть? Она взяла эти жизни, глазом не моргнув. У меня твердокаменное дело против нее. Включая тот факт, что она купила термос и велела выгравировать на нем имя «Крейг».
– Что? – Страффо схватился обеими руками за волосы, словно собираясь выдрать их с корнем.
– У меня есть свидетель, – безжалостно продолжала Ева. – Продавщица, которая обслуживала Рэйлин, опознала ее по фотографии. Кора подтвердила, что они зашли в этот магазин в тот самый день по просьбе Рэйлин. У меня есть показания ее двоюродной бабушки Куэллы Хармон, подтвердившей, что Рэйлин интересовалась технологией производства рицина. И не вздумайте даже заикаться о том, что это косвенные доказательства, – рявкнула она.
«Приходится бить лежачего, – сказала себе Ева. – Бить, бить, бить… Другого пути нет».
– Она сама во всем призналась, Оливер. – Ева наклонилась и подняла оброненные им страницы фотокопии. – Она сама пишет обо всем своими словами. Как она решила убить свою мать, как оставила Аллику умирать, а сама пошла перекусить и послушать музыку. И все это она сделала без тени сожаления. Без колебания.
– Я не… Вы же не думаете, что я в это поверю.
– Вы уже верите… в глубине души. Вот потому-то вам так плохо. Но вам придется с этим смириться, признать это. Я скажу вам, что мы сделаем. Взгляните на меня, Оливер. Взгляните на меня.
Его глаза остекленели от шока и невыразимой боли.
– Она все записала, – проговорил он тупо. – Она все это писала, пока Аллика…
– Совершенно верно. Аллика была помехой, как и Тревор. – «Надо называть их по именам», – напомнила себе Ева. – Аллика и Трев стояли на пути к тому, что ей хотелось заполучить. Вот она и убрала помеху.
– Она моя дочь, мой ребенок. Она…
– Предлагаю вам сделку прямо сейчас. Только вы и я. Если мне не удастся доказать вам все, о чем я только что сказала, если мне не удастся доказать, что все это правда, я не буду противиться попыткам судить ее как несовершеннолетнюю. Лично я хотела бы отдать ее под суд как взрослую.
– Ей десять лет. Ей всего лишь десять.
– Несколько предумышленных убийств. Она получит правовой статус совершеннолетней на суде, если только я не облажаюсь. Вот вам сделка. Я докажу вам, что это она уложила вашу жену… что это она уложила Аллику на больничную койку, где за нее дышат машины. Я докажу, что это она столкнула Тревора с лестницы в то рождественское утро. Что это она убила Фостера, и Уильямса, и какую-то больную старую леди в доме престарелых. Я все это докажу. Без тени сомнения. А если не сумею, у вас будет амуниция, чтобы развалить мое дело. Вот такая сделка. Соглашайтесь, или я арестую ее прямо сейчас.
Рэйлин была в семейной комнате отделения интенсивной терапии. Она рисовала. Когда вошла Ева, Рэйлин остановилась. Ее глаза словно автоматически, очень профессионально, наполнились слезами.
– Моя мамочка…
Ева прикрыла за собой дверь.
– Я знаю доктора, которая ее лечит. Она считает, что твоя мать выкарабкается. – Ева подошла к прилавку. Больничный кофе был почти такой же смертельной отравой, как и полицейский кофе, зато он мог послужить отличной бутафорией. Она налила себе чашку и повернулась. – Не слишком приятные новости для тебя, Рэй.
– Что?
– Мы здесь вдвоем, Рэй. Больше никого нет. Дверь закрыта. – Ева сбросила жакет, повернулась кругом. – Как видишь, микрофона на мне нет. Вот моя камера. – Ева отцепила ее и положила на стол. – Выключена. Я не зачитывала тебе права. Твой отец – адвокат, а ты у нас умница, ты же знаешь: я не смогу использовать то, что ты мне скажешь.
Ева села, вытянула ноги и отпила кофе. Да, пожалуй, больничный кофе будет еще похуже полицейского.
– Встречала я шустрых, но, должна признать, ты шустрее всех. Даже если твоя мать выкарабкается, она все равно не укажет на тебя. И все-таки ты небось здорово разозлилась, когда Кора вернулась и нашла ее еще живую.
 
– Я не хочу с вами разговаривать. – Теперь слезы выплеснулись и потекли. – Вы такая злая.
– Да брось, ты же меня не боишься. Ты же знаешь, у меня на тебя ничего нет. Я тебе больше скажу. – Ева пожала плечами и рискнула отпить еще глоток. – Мой начальник и наш полицейский промыватель мозгов считают, что я балансирую на грани фола. Я пыталась протолкнуть им твою кандидатуру, но они не купились. Мне дорога моя карьера, малышка, и я не собираюсь терять ее из-за тебя. Все, я свернула дело. Еще какое-то время следствие останется открытым, потом мы перестанем проводить активные следственные действия. А потом оно станет «глухарем», и его спишут в архив. – Ева подалась вперед. – Я не хочу, чтобы начальство и промыватели мозгов заглядывали мне через плечо из-за тебя. У меня есть отличный шанс получить повышение, и я не хочу его потерять из-за тебя. Мне удалось оседлать гребень волны. Дело Айконов, подпольная торговля детьми. Я закрыла большие, громкие дела. Могу себе позволить плюнуть на это дело.
Рэйлин склонила голову набок:
– Вам разрешают врать на допросах? Обманывать подозреваемых?
– Нет, но суть не в этом. Я не могу даже провести допрос несовершеннолетней подозреваемой без разрешения родителей. Так что официально, считай, меня здесь нет.
Рэйлин вернулась к рисованию.
– А зачем вы пришли? Я могу пойти к папе прямо сейчас, и у вас будут неприятности.
– Черта с два! Я только пришла посмотреть, как у тебя дела, и ему об этом знать необязательно. А если ты поднимешь вой по этому поводу, он задумается: с какой это стати я тебя достаю? Точно. – Ева отставила в сторону кошмарный кофе. – Почему бы тебе не настучать на меня, Рэй? Он начнет думать, что твоя мама не могла покончить с собой, пока ты была одна с ней в квартире. Валяй, зови его. Когда я видела его в последний раз, он сидел у постели твоей матери.
– Он не должен оставлять меня одну. Он должен быть со мной. Когда она умрет…
– Если. Все еще «если». – Ева шутливо погрозила пальцем. – Цыплят по осени считают, малышка. Я могла бы повесить на нее два убийства, и, может, мне даже поверят. Но я не так поднаторела в этом деле, как ты. Мне нравится закрывать дела, но вешать дела на невиновных… Боюсь, у меня в зобу застрянет. Так что дело повиснет.
– Вы просто откажетесь от него?
– У нас это называется «вовремя остановиться». Ну что такое пара учителей? Все равно о них скоро забудут. Скоро они окончательно исчезнут с экранов. – Ева небрежно скрестила ноги в лодыжках. – Я могу понять, что ты сделала со своей матерью. Доказать не могу, но понимаю, как ты это разыграла. Ты заварила чай и положила в него таблетки. А она? Она знала?
Рэйлин пожала плечами:
– Мама пыталась покончить с собой, и это ужасно. Может, у меня шрам в душе останется на всю жизнь. Нам с папой надо уехать надолго. В долгое-долгое путешествие. Только мы вдвоем, чтобы я могла оправиться от потрясения.
– Тогда зачем она сначала вызвала тебя домой? Зачем твоя мама позвонила? Могла бы просто принять таблетки, пока была одна, и привет.
– Наверно, она хотела попрощаться. – Рэйлин подняла взгляд. Ее ресницы затрепетали. Но губы невольно улыбнулись, пока она выжимала из себя слезу. – Она меня любила больше всех.
«Уже говорит в прошедшем времени», – отметила Ева. В сознании Рэйлин Аллика уже была мертва.
– Да, эта версия может сработать, – согласилась она вслух. – Брось прикидываться, Рэй. Такой умной девочке, как ты, небось чертовски обидно, что нельзя ни с кем поделиться, рассказать, что ты сделала. Что такое отнять жизнь, я знаю с обеих сторон. Ты меня обыграла, у меня руки связаны. Ты победила, я проиграла. Но, черт побери, мне интересно.
– Вы все время чертыхаетесь. В моем доме мы не одобряем людей, которые сквернословят.
– К чертям собачьим, – сказала Ева, и Рэйлин захихикала. – Зачем ты убила Фостера? Опять-таки: я могу понять, как. Ты где-то раздобыла рицин. Отследить его я не могу, но где-то ты его достала и бросила ему в термос.