Мой Призрак (ЛП)

Никаких звонков и сообщений.
Никакой связи.
Никаких признаков его присутствия.
С каждым часом все реальнее становится ужасающая мысль: он вообще может не прийти, не объясниться, а просто исчезнуть из моей жизни, и на этот раз окончательно.
Жестоко.
Это было бы жестоко. Но, с другой стороны, я и сама была с ним жестока.
Может, он решил, что именно такого обращения и заслуживаю. Я даже не могу с этим спорить, хотя мысль разрывает мне сердце.
  
Пытаться отвлечься — бесполезно.
Даже думать об Адри только лишнее напоминание, что если потеряю Маттео, то вместе с ним потеряю доступ к клубу, и ко всем возможностям.
Он сказал, что первое, что сделал на посту Дона на прошлой неделе, — приставил к Энцо еще нескольких проверенных людей, поручив им выяснить, где находится база той самой сети сексуальной торговли.
Теперь я никогда не узнаю результатов этих миссий. Придется начинать все с нуля. Все мое время в Firenze потрачено впустую.
Схватив подушку, прижимаю ее к лицу и кричу. Она отлично заглушает мои вопли, даже слишком.
И это бесит.
Меня вообще все бесит с прошлой ночи.
Я выругалась, когда утром открыла глаза и поняла, что что вчерашний день не был кошмаром, ворчала, когда уронила бутылку с шампунем в душе, после того как выдавила немного на ладонь, орала, когда крышка блендера слетела, пока готовила смузи, и чуть не сорвалась окончательно, когда, после всего этого, проверила телефон и увидела, что Маттео так и не позвонил.
В общем, я метаюсь между горем и злостью, как какой-то маниакальный йо-йо.12
Бесполезная подушка летит в стену и издает при этом неожиданно удовлетворяющий глухой звук.
Мне срочно нужно завернуться в кокон заботы о себе, иначе я правда сойду с ума. Беру пульт, включаю случайную серию «Друзей», хватаю ближайшую свечу с кофейного столика и иду на кухню.
Вымещая раздражение на неодушевленном предмете, я с силой ставлю свечу на стол и роюсь в ящиках, пока не нахожу зажигалку. Все остальные свечи отправились в мусор, когда узнала о фобии Маттео, но эту мне подарила Аврора на прошлой неделе, чтобы подбодрить, когда он молчал. Кажется, самое правильное — сжечь ее к черту, чтобы заставить свое тело расслабиться, хочет оно того или нет.
Снова появляется это ощущение. То самое, что шепчет, будто я упускаю нечто очевидное.
Кручу колесико зажигалки над фитилем, и искры разлетаются. Почему-то именно эти искры соединяют все точки.
Огонь.
Свеча.
Дагни обожгла руку.
И Адриана обожгла палец утюжком для выпрямления волос в тот вечер. Тот самый палец, на котором она носила обручальное кольцо мамы.
Фитиль загорается у меня на глазах.
Я же видела этот ожог на снимке с полароида. Просто не обратила внимания. Не подумала, что это важно. А может, и правда не важно, но слова Маттео звучат у меня в голове: — Откуда ты знаешь, что Адриана мертва?
Я хлопаю по карманам в поисках телефона. Руки трясутся так сильно, что едва не роняю его, разблокировав экран и набирая номер Папы.
Он отвечает после первого гудка.
— Милая, — говорит он с теплотой в голосе, ни следа от того жестокого наркобарона, которым является.
— Привет, — отвечаю я. Мне не терпится сразу перейти к делу, но не могу так резко, иначе он начнет волноваться.
— Hace demasiado tiempo, mija. Te he echado mucho de menos.13— Внутри поднимается волна вины. Мне правда следовало чаще выходить на связь. Он бы отвесил мне подзатыльник за такие мысли, но он ведь не молодеет. — ¿Cómo has estado?14
Разве скажешь «все отлично, я внедрилась в штаб-квартиру одного из наших главных конкурентов, убила их наследника и влюбилась в его брата, а ты как?»
Поэтому просто говорю: — Bien, ¿y tú?15
Он игнорирует мой вопрос.
— Чем ты занималась? Твой брат не признается, но я знаю, что и с ним ты не на связи. Мне стоит волноваться?
— Нет, Папа, — отвечаю мягче. — Я просто была занята.
— Не используй этот тон со мной. Я знаю, когда ты пытаешься манипулировать. Ты своего отца не обманешь.
Я улыбаюсь.
— Потому что мой отец — самый умный человек на свете.
— Лесть откроет тебе любые двери, дитя. — Он тепло смеется, а затем наступает уютная тишина. — Так скажи, Валентина, почему ты позвонила? Я знаю, это не просто от того, что ты скучала.
— Я действительно скучала, — виновато отвечаю. — Но ты прав. Мне нужно кое-что спросить про Адри.
Повисает пауза.
Потом он тяжело вздыхает: — Валентина...
— Только один вопрос, — перебиваю я. Отец тоже считает, что расследованием смерти Адрианы должны заниматься они, а мне пора жить дальше. — Один вопрос, обещаю. Даже не вопрос — просьба.
— Что за просьба? — устало спрашивает он.
— Я знаю, ты похоронил... — сглатываю ком в горле, — ...палец. — Он яростно рычит в трубку. — Но ты же, наверное, сфотографировал его?
— Зачем...
— Пожалуйста, — снова перебиваю. До сегодняшнего дня я никогда не перебивала отца, но сейчас не могу ждать. — Пожалуйста, не спрашивай зачем и не пытайся меня отговорить. Я не могу сказать почему, и мне ужасно жаль просить тебя снова смотреть на это... Но мне правда очень нужна эта фотография.
Хотела бы я попросить об этом Тьяго, не подвергая отца такой боли, но он бы мне точно ничего не прислал.
Что-то в моей интонации, в этой необъяснимой настойчивости, заставляет отца прислушаться. Не видя его лица, я не могу понять, что он чувствует. Остается только ждать.
И тишина тянется — пять, десять, тридцать секунд.
Потом минута.
Тишину, наконец, нарушает не голос отца, а вибрация телефона у моего уха.
— Я только что отправил тебе фото, — отец раздавлен горем, таким глубоким, что его не исцелить. — Мне больно, что ты заставила меня это сделать. Я никогда не хотел, чтобы ты это видела, милая. Тебе не нужно помнить сестру такой.
— Мне жаль, — отвечаю и переключаю звонок на громкую связь.
Я говорю искренне, но звучит это рассеянно, потому что открываю сообщение и фотографию, на которой вижу отрезанный палец с кольцом, небрежно брошенный в дешевую коробку.
Тошнота накатывает мгновенно, и на этот раз моя утренняя вспышка с блендером покажется детской забавой.
Сжав губы, чтобы сдержать рвоту, я увеличиваю фото. И мне не нужно смотреть дольше доли секунды, чтобы увидеть, точнее, не увидеть то, что там есть.
Этот палец может быть с кольцом мамы, но кольцо чуть великовато. И лак на ногте не тот, что был в тот день.
Но главное — нет ожога.
Никого волдыря на коже, а он должен быть от раскаленного утюжка.
Вся реальность, которую я построила с той ночи, начинает рушиться от одного взгляда. Жаль, что я не настаивала на фото два года назад, позволив вине отступить перед отказом отца.
Это не палец Адрианы. Не может быть.
А если это не ее палец, значит… возможно… она жива.
— Милая? — спрашивает отец. — Ты еще там?
Я дрожу так сильно, что не могу удержать телефон. Мысли несутся вихрем. Шанс, что она до сих пор жива, почти за два года после исчезновения, кажется ничтожным. Но я не могу дать надежду ни себе, ни ему.
И все же теперь верю, по крайней мере, она была жива дольше, чем мы думали.
Скорее всего, ее продали.
Это меняет все.
И первое, что я хочу сделать — рассказать Маттео.
— Милая? — зовет снова отец, и теперь в его голосе тревога.
— Я здесь, здесь, — говорю, поднося телефон к уху.
Смотрю на пылающую свечу, но мыслями за тысячи километров отсюда.
— Прости.
— С тобой все в порядке?
— Да. Все хорошо.
  
— По голосу слышу, что нет. — Он замолкает, потом добавляет: — Думаю, тебе стоит вернуться домой.
— Нет, правда, все в порядке, — успокаиваю я. — Я не могу вернуться, пока не найду ее, Папа.
— Это не твоя ответст...