Провидец (СИ)

Насколько я помнил из доклада стряпчего, в имении никто не выжил. Неизвестные перебили всех — хозяев, слуг, гвардейцев. Никого не осталось.
У парадного входа — живописное полотно из обрисованных мелом контуров. Запёкшиеся следы крови. Осколки, непонятный мусор.
Троглодит носится чёрным вороном над опустевшим гнездом, которое раньше тяготило меня, а сейчас навевало неизбывную тоску. Здесь всё чужое и родное одновременно. Фрагменты памяти срастаются воедино, образуя лоскутное одеяло двух спаянных судеб — моей и отлетевшего в лучший мир парнишки, которого все знали под именем Ростислава Володкевича.
Поднимаюсь по ступенькам крыльца.
Колонны опутаны бело-красной лентой, приходится её сорвать, чтобы пройти в дверь. У нас, к слову, резная двустворчатая дверь, набранная из редких пород дерева. С массивной бронзовой ручкой, которой отец очень гордился. Кнопка электрического звонка отсутствует. Гости, которых пропускала охрана у ворот, неизменно встречались дворецким, и звонок не требовался.
Новые камеры.
Вхожу в дом.
Шаги гулко разносятся под высокими сводами холла. Просторно, дорого-богато. Итальянская плитка под ногами, лепнина, мрамор и сегментированные рамы на окнах. Свисающая с потолка хрустальная люстра, куда ж без неё. Изогнутые витки лестницы, балюстрада, двери в гостиную, бальный зал и столовую, примыкающую к кухне. Галерея с портретами именитых предков. Всё, как у людей.
Ну, и вездесущие меловые фигуры.
Снимаю с плеча баул, кидаю на банкетку у стены.
Опустившись на корточки, прикладываю ладонь к полу. Активирую Дар, прогоняя ки по своим каналам. Мне нужна техника, которой я очень давно не пользовался. В прошлой жизни у неё было название, но здесь я придумал другое — ретроскоп. Чтение прошлого.
Настоящее распадается.
Вокруг меня быстрые тени, вспарывающие ночь лезвия, крики и звон стали. Вот просвистело нечто серповидное, брызнули чернильные капли, истошно заорал мужчина с обрубком вместо руки…
Тени расползаются по холлу, ныряют в галерею, скользят по лестнице.
Рядом со мной падает горничная, сражённая острым мечом.
Выдёргиваю себя из вязкой трясины смерти.
То, что я увидел… не похоже на грамотную защиту. Скорее, на бойню. Люди-тени вторглись в имение и положили всех — мужчин, женщин, детей. Тупая резня.
Щёлкаю выключателем.
Свет не горит.
Мне пока и не нужно, захотелось проверить.
Неспешно ступаю по плитам, оценивая ущерб. Под ногами похрустывают кусочки люстры. В стенах — застрявшие сюрикены, глубокие борозды от ударов мечей и серповидных клинков на цепи. Меловые контуры, коричневые пятна.
Приблизившись к старинному телефонному аппарату на золотом рычажке, я поднимаю трубку. Прикладываю к уху, соприкасаясь с тишиной. Ни единого гудка. Значит, нападавшие перерезали кабель. Такси не вызвать.
Поднимаюсь на второй этаж.
Мраморная лестница не пострадала от слова «совсем». А вот и площадка, где я мило распрощался с госпожой Фурсовой.
Выше.
Третий этаж, насколько я мог судить, пострадал основательно. Коридор, связывающий детские спальни, выгорел дотла. Обугленные проёмы, частично рухнувшие перекрытия, пепел, какие-то обломки…
Эх, не судьба переночевать в своей комнате.
Придётся занять отцовскую спальню.
Вновь присаживаюсь и запускаю ретроскоп. Ки расходуется в таком режиме нещадно, ибо высший пилотаж ясновидения. Некоторые ошибочно полагают, что ретроскоп — это мысленное путешествие во времени. На самом деле, нет. На такие фокусы никто, в принципе, не способен. Просто объекты реального мира впитывают образы, до которых можно докопаться. Образы распадаются с годами, поэтому я не могу наблюдать за предками Володкевичей трёхсотлетней давности. Свежие картинки — другой разговор. Они почти не успели выцвести.
Я наблюдаю за битвой графа с неведомыми убийцами.
Честно говоря, батя меня разочаровал. От человека столь крутого нрава с наследственным навыком «шквала огня» я ожидал большего. С другой стороны… а чего я хотел? В конфликтах старик не участвовал, дуэли не проводил с юных лет, о Разломах даже не слышал, как и большинство жителей планеты Земля. Посредственность.
 
Завершив просмотр, я выпрямился.
Многие вещи теперь очевидны. На усадьбу напали хорошо организованные ассасины, а не чья-то родовая гвардия. Убийцы действовали чётко, быстро, безжалостно. Обесточили электросеть, перерезали телефонные провода, зачистили всю территорию. Живых свидетелей не оставили. Это не разбойное нападение, поскольку нападавшие ничего не вынесли. Расправившись с отцом, мачехой, её детьми и всеми остальными, бесследно растворились в ночи.
Вывод?
Целью врагов было уничтожение Рода.
Шагая по крытой галерее в западное крыло, я прикидывал, где смогу остановиться. Кабинет Володкевич-старший обустроил чуть ли не в самом дальнем конце усадьбы, стремясь к уединению. Охранники и домашняя прислуга обитали в восточном крыле. Там же находились гостевые комнаты, одну из которых я и планировал занять. Всё же, это лучше, чем спать в постели, на которой глава Рода нахлобучивал сучку Фурсову.
Дверь кабинета оказалась запертой.
Я швырнул баул на дубовый паркет и прикоснулся пальцами к грифельно-серому квадрату над ручкой. Ничего не произошло. Значит, батя настраивал запирающий механизм на психопрофиль, а не на кровь, как это делают все. Чего-то опасался?
Индивидуальная привязка — это вам не хрен собачий.
Махнув рукой на потенциальный ущерб, я прикоснулся к «грифельной доске», заморозил её в хлам, а после этого ударил разрядом молнии. Вся каббалистическая начинка осыпалась на пол, в полотне образовалась дырка размером с кулак. Люблю радикализм. Усложнишь — людей насмешишь.
Толкнув дверь, я переступил порог.
Вновь накатили воспоминания. Годы выволочек, полученных за «недостаточное усердие» в медитациях и осознанных сновидениях. Последний разговор с графом. Запрет на любые попытки «отвлекать отца от работы».
Аллеи памяти.
Не знаю, откуда всплыло это выражение.
Кабинет от пожара не пострадал. Я уже понял, что основные разрушения коснулись мансардного этажа, где глава Рода сражался с убийцами. Пламя выжгло коридор, взметнулось к потолку, проникло в комнаты, но его удалось остановить. Образы, вырванные ретроскопом, убедили меня в срабатывании сигнальных уловителей. Цепочки Знаков пришли в движение, из скрытых раструбов хлынула пена.
Здесь же — островок незыблемости.
Спокойно тикают настенные часы «Густав Беккер», купленные предком графа ещё в девятнадцатом веке. Собирается пыль на книжных полках. Гордо выпячивает бок с двумя Америками коричневый глобус с закреплённой на экваториальном кольце Луной. Письменный стол радует глаз образцовым порядком. Там вообще ничего нет, кроме пресс-папье с конным шляхтичем-копьеносцем, селектора громкой связи для вызова слуг и телефонного аппарата. Кнопочного, без претензий на раритетность.
Окно кабинета выходит на озеро.
Несколько секунд я задумчиво смотрю на серебристую гладь, переливающуюся в лучах полуденного солнца. Затем снимаю трубку. Опять тишина.
В небе пронеслось нечто, смахивающее на птероса, только в миниатюре.
Где ж ты припрятал сейф, папочка?
Начинаю планомерный обыск. Ящики письменного стола, закрытые секции шкафа, глобус, мягкое кресло. Внезапно понимаю, что занимаюсь ерундой. Зачем тратить время понапрасну, яжмаг.
Ретроскоп — к бою!
Стою с закрытыми глазами, положив ладони на спинку кресла. Погружаюсь в те дни, когда граф Володкевич ещё был жив и вёл дела из этого кабинета. Образы накатывают волной, их тьма. Вот он, глава Рода. Подписывает бумаги, пьёт виски, листает какие-то финансовые отчёты. Читает книгу, смотрит в окно. Курит сигару, доставленную из Карибского протектората Наска. Поправляет фотографии на полках. Там, разумеется, Юлия Фурсова, её ненаглядные детки и… я. Совсем маленький, года три от роду. Да уж, любовь принимает иногда причудливые формы.