"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Таким образом, наша лакуна заполняется. Предположим, что правы все ученые, считавшие, что Ольга имела намерение высватать для сына Константинову дочь. В таком случае становится совершенно очевидно происхождение нашей легенды «переклюкала меня еси» – она отражает ситуацию почти буквально, лишь с одним расхождением. После крещения, думая, что оно делает обе семьи равными, Ольга сделала брачное предложение насчет царевен, но ей объяснили, что именно вследствие ее крещения такой брак стал невозможен. Он в любом случае был бы невозможен, даже окажись ее крестным кто-то другой, но ссылка на церковный запрет сделала бы отказ гораздо мягче, чем если бы Константин стал надменно цедить «твой сын – язычник» или даже ссылаться на запрет святого Константина на браки с «неверными северными народами». Едва ли Константин Багрянородный стремился открыто оскорбить и унизить собственную крестницу, к тому же – важного внешнеполитического партнера. Ссылка на духовное родство помогла бы ему тактично выйти из сложного положения, и притом он ничуть не покривил бы душой. То, что в сватовстве было отказано (если оно вообще имело место) – это факт, но пресловутая надменность императора (что тоже, кстати, факт) – не главная причина отказа. А главная – новоиспеченное духовное родство между двумя семьями. Точно как в летописной легенде…
  
Зато для Ольги это, конечно, было неприятным поворотом: открыв одни пути, крещение закрыло перед ней другие. Если она действительно ехала в Царьград, имея две цели: креститься самой и сосватать царевну за сына, – то после достижения первой цели оказалось, что именно это исключает достижение второй. И вот этого, по моим наблюдениям, не учитывали прежние исследователи темы: став «дщерью» Константина в церковном смысле, Ольга исключила возможность для своего сына стать его зятем. И Константину не нужно было выдвигать, как сказано у Литаврина, при крещении Ольги требование крестить Святослава: от его сватовства Константин был спасен самим фактом крещения Ольги. После этого крещения Святослав уже не мог считаться «возможным женихом дочери императора», и сам-то Константин, уж наверное, это знал заранее.
Но Ольге тоже надо было как-то выйти из положения, сохранить лицо: уж конечно, в Киеве о ее намерении знали, династический брак – это большая политика. И где-то в ее ближнем окружении эту историю вывернули наизнанку, сделав мудрой ее, а незадачливым сватом – императора. Легенда, конечно, годилась только для «внутреннего употребления», для Руси, где сведущих в византийском церковном праве было мало. И именно поэтому яркий сюжетный поворот «отказ от нежеланного брака под предлогом вновь возникшего духовного родства» кто-то должен был нашей легенде подсказать со стороны. «Проглотив» неудачу Ольги, Миф ее переработал и выдал уже в приемлемом виде, заставив служить ее прославлению.
Так что старая идея о сватовстве за царевну получает вполне убедительное подтверждение из того же самого источника, из которого родилась: о сватовстве царя и «хитрости» Ольги. Но на новом уровне: на самом деле хитрым-то оказался кое-кто другой… Легенда, которую я поначалу считала чистой выдумкой, может оказаться не просто следом имевшего место сватовства – о чем думали давно, – но почти протокольной записью разговора, состоявшегося между Ольгой и Константином! Только реплики легенда поменяла местами… Во всяком случае, если бы Ольга завела разговор о сватовстве, то он прошел бы именно так.
Для принятия этой версии остается одна сложность. Даже чтобы сделать Константину такое предложение, Ольга должна была пообещать, что Святослав тоже примет крещение: сватать порфирогениту за язычника было бы все равно что за животное. А летописная легенда решительно отрицает саму возможность, чтобы Святослав последовал за матерью к купели. Может быть, в то время у нее еще оставались надежды его уговорить?
  
Аще ты тако же постоиши у мене в Почайне…
 
Возможно, Ольга пробыла в Царьграде гораздо дольше, чем кажется, а именно, почти год. Все лето она потратила на ожидание приема; вполне вероятно, что какие-то предварительные переговоры с царскими людьми она в это время вела. Прощальный прием состоялся 18 октября, но уехала ли она после этого домой? Сомнительно, и помешать ей могли уже не люди, а погода. В октябре и ноябре в Босфоре наблюдается наибольшее число туманов, закрывающих выход из пролива, ветер несет дождь, снег и град. По пути от Босфора к устью Днепра лодьям пришлось бы одолевать встречное течение, что затруднило бы их продвижение. И даже если бы зимние шторма их не сгубили, до Днепра они добрались бы, когда тот уже начал бы замерзать – а путь по реке от устья Днепра до Киева составляет 950 км. По тем временам никак не меньше месяца пути, в тяжелых условиях ближе к двум. Отплывать из Царьграда на Русь в конце октября было бы уже в прямом смысле опасно для жизни. Но даже решись Ольга оставить лодьи и купить лошадей для всей своей огромной дружины, сухопутный путь через Болгарию и приднепровские степи зимой ей тоже приятной поездки не сулил. Я не исключаю, что она осталась там зимовать и уехала только следующей весной, когда возобновилась навигация. Как пишет А. В. Назаренко [77], «если верна интерпретация фресок лестничной башни киевского Софийского собора С. А. Высоцким, который связывает их сюжеты с пребыванием Ольги в византийской столице, то изображение на них новогодних празднеств «брумалий»… свидетельствовало бы в пользу предположения о зимовке княгини в Константинополе».
Поскольку в Киеве, вероятно, имелись не только вполне взрослый князь, но и княгиня, Ольга могла себе позволить длительную отлучку.
Летописная легенда выставляет крещение княгини главной и по сути единственной целью поездки. Иоанн Скилица подтверждает это: княгиня прибыла в Константинополь, крестилась, была почтена за свою преданность истинной вере и отбыла восвояси. Думаю, для средневекового человека это и впрямь была достаточно весомая причина, чтобы не искать других. Но все исследователи сходятся на том, что у поездки были и другие причины, что княгиня желала вести переговоры по каким-то вопросам политического, экономического и военного сотрудничества. Надо думать, без этого и правда не обошлось. Но круг этих вопросов определяется в самых общих чертах. Пишут, что Ольга была недовольна Игоревым договором и хотела его изменить (либо подтвердить). Это не кажется обоснованным: во-первых, Игорев договор был не так уж плох, во-вторых, еще не прошли даже те тридцать лет, пока продолжалось его «официальное» действие, да и какие у нее были основания для его пересмотра? Из подписавших его умерли Роман Старший и Игорь, но Константин, Ольга и Святослав были живы и договор сохранял законную силу.
Мне представляется, что главных направлений в переговорах было три. Первое упомянуто в том известии, что по возвращении домой Ольга принимала ответное посольство греков:
Присла к ней цесарь грѣцкый, глаголя, яко «Много дарихъ тя. Ты же глагола ми, яко «аще възвращюся в Русь, многы дары послю ти: челядь, и воскъ и скору, и воя многы в помощь».
Это ожидание «воя многы в помощь» может действительно указывать на предмет переговоров. Для Византии, постоянно и тяжело воюющей с арабами на суше и на море, Русь была не объектом посягательств, а источником возможной поддержки. Об этом немало говорилось в Игоревом договоре: он обязался, во-первых, защищать византийские владения в Крыму, а во-вторых, поставлять Византии военную помощь в нужном ей объеме. И действительно, во второй половине Х века есть свидетельства о том, что русские воины не раз принимали участие в борьбе с арабами. В частности, при отвоевании острова Крит, предпринятого в 961 году, в войске Никифора Фоки упоминаются «русские конники». Возможно, именно этого Константин и добивался от Ольги. Но чего добивалась от него она?
Второе возможное направление лежит в сфере будущих притязаний Святослава и его завоевательской политики. Такие предприятия, как его поход на Хазарский каганат (начатый с отъема хазарских данников-славян) не делаются наобум. Прежде чем посягать на величие одной сверхдержавы, нужно было уладить этот вопрос с другой сверхдержавой. А Византия, хоть и находилась с Хазарией в состоянии многолетнего соперничества (на тот момент у них были и территориальные претензии), все же не могла хотеть ее разгрома. Вся византийская внешняя политика веками была направлена не на уничтожение врага, на чье место придет другой, еще хуже, а на его сдерживание и при случае – использование в своих интересах. Полностью восстанавливать этот вопрос я не возьмусь, но вероятно, что завоевания Святослава 960-х годов подготавливались уже сейчас его матерью, дипломатическим путем. Проект брака, который мы уже рассмотрели, мог быть нужен именно ради этих намерений. Нельзя точно сказать, как шло обсуждение хазарского вопроса, но, скорее всего, пока не очень удачно.