"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)

Пройди та пика чуть иначе – вошла бы в грудь и убила бы на месте. Но длинное лезвие лишь распороло ремни клибаниона и оцарапало кожу. Пятна крови на груди ужасали видевших его в те мгновения последнего в Гераклее совета, но эта рана жизни не угрожала.
И Мистина знал, почему ему так повезло. В предпоследний день в Киеве он снял и отдал самый ценный свой оберег – медвежий клык с вырезанной на нем головой и хвостом ящера. «В нем моя жизнь, – сказал он, вкладывая его в руку самой дорогой для него женщины. – Сохрани ее для меня». Она сберегла его жизнь, и взамен он нашел в Греческом царстве кое-что для нее. И уже полтора месяца носил при себе будущий дар для нее как залог скорой встречи. Глядя на эту вещь, он так ясно видел перед собой Эльгу, что казалось, и она в это мгновение каким-то чудом видит его.
  
Мистине казалось, что сам он не сильно изменился – за эти три месяца, которые провел, вопреки своим ожиданиям, на месте не второго, а первого человека в войске. Выросший вместе с Ингваром, он с детства знал, что тот превосходит его родом и положением. Но, видя пример своего отца, знаменитого воеводы Свенельда, Мистина знал и то, что и на его месте надо уметь думать и принимать решения самому. Порой за себя и за своего князя. Этот поход оказался нелегким испытанием для двадцатипятилетнего вождя семнадцатитысячной рати. Его опыт управления большим войском в чужой стране стоил жизни сотням. Но приобретенное обещало в будущем сберечь жизни тысячам. За эти месяцы он заслужил любовь тех, кто раньше его лишь уважал, и уважение тех, кто раньше его недолюбливал. Может, Мстислав Свенельдич и не был очень хорошим человеком – и не притязал на это звание. Но дружина убедилась, что может положиться на своего вождя.
За лето он загорел, отчего серые глаза стали казаться ярче, а длинные, зачесанные назад светло-русые волосы – еще светлее. На левой скуле багровел небольшой шрам – из той же битвы. Лицо осунулось, кожа плотнее обтянула острые скулы, теперь он выглядел на несколько лет старше, чем до этого похода: напряжение и ответственность прибавили ему возраста больше, чем время. Его воодушевляла уверенность его людей, в то время как им эту уверенность давала вера в него.
– Вы все уже слышали, достойные мужи, почему мы не идем сегодня дальше, – начал Мистина, оглядывая хорошо знакомые лица. – В устье пролива стоят шесть олядий [223]. Тех самых, что едва не пожгли нас в начале лета.
– Так и стояли три месяца? – крикнул кто-то.
– А леший их знает. Может, стояли, может, Куропас в Царьград весть послал, что мы идем, они и подтянулись.
Об этом Мистина уже успел подумать. Сильно нагруженные добычей, везущие пару сотен раненых, тяжелые скутары с недостаточным числом гребцов шли от Ираклии на запад не слишком быстро. Гонцы на сменных лошадях легко могли обогнать их и передать в Царьград известие, чтобы приготовились к встрече.
– Но сейчас они здесь, – продолжал Мистина. – В Боспор Фракийский нам больше не надо, но к Болгарскому царству придется идти мимо олядий и их огнеплюев. Давайте решать, как будем прорываться.
– Оставить добычу на берегу, собрать отроков здоровых, посадить на скутары, что побольше и покрепче, выйти и напасть на них! – тут же вскочил Добрин. – У нас тысяч семь есть способных. По тысяче на каждую олядию – неужто не возьмем?
– А если их еще подойдет? – возразил Родослав. Этот человек, достаточно отважный по необходимости, после битвы под Ираклией очень надеялся, что этим летом браться за оружие больше не придется. – Что, если в проливе прячутся, нас заманивают? Коварны греки – нам ли с тобой, Свенельдич, не знать?
Мистина стиснул зубы и резко втянул воздух ноздрями, подавляя досаду от этого болезненного, но справедливого упрека. Если бы разведчики могли точно установить численность войск Иоанна Куркуаса и Варды Фоки, он бы вовсе не вывел русов на битву. Но противостояли ему тоже не дети и не раззявы. Царевы полководцы не просто годились ему в отцы и были многократно опытнее – за ними стоял опыт Ромейской державы, которая тысячу лет своего существования вела разные войны почти непрерывно. И передавала опыт не в виде стари́н, певшихся под гусли и прославлявших доблесть древних вождей, а при помощи письменных, подробнейших наставлений по всему войсковому укладу и боевым приемам. Такие наставления писали для потомков сами цари греческие. Спрятать наиболее боеспособную часть – катафрактов – за оливковой рощей, а потом выманить противника под их удар было для стратигов самым обычным делом. И ради этого они бестрепетно пожертвовали стратиотской пехотой, дав русам перебить несколько тысяч. А когда Мистина понял, что его пятнадцати тысячам русов противостоит не двадцать тысяч греков, а почти вдвое больше, было поздно. Или почти поздно. Русы все же сумели отступить в Гераклею, не теряя боевого порядка, не дали рассеять и разбить себя, не допустили противника в город, где могли, под надежной защитой стен, оправиться и уйти в море со всеми уцелевшими людьми и добычей [224].
Знай Мистина, сколько людей у Куркуаса, отступил бы на сутки раньше. И увел бы домой пятнадцать тысяч, а не десять.
– И это верно, – он кивнул Родославу. – Но даже, допустим, возьмем мы две-три олядии. Что нам с них толку? Добычи там – одни доспехи, но нам этого не надо, свое бы увезти.
– Сколько-то людей мы так и так потеряем, – предостерег Ведослав. – А нам отроков на весла и сейчас не хватает. Потом опять скутары и добычу бросать? И так в Ираклии сколько добра побросали, аж сердце кровью обливается! Мужи и отроки за эту добычу жизнью платили! У меня сорок человек осталось – а я из Любеча полторы сотни уводил! Мужей и сыновей назад не приведу – так хоть добычей сиротам помогу. И бросать? К ящеру эти крады плавучие, самим бы уйти!
Мистина кивнул ему под громкий одобрительный гул. В Гераклее перед отплытием уже пришлось заново пересмотреть и перегрузить добычу, чтобы увезти наиболее ценное: крашеную тонкую шерсть, паволоки, шелковые одежды, дорогую посуду, оружие, драгоценности. Много бросили запасов вина в глиняных амфорах: этот груз был тяжел, занимал много места и мог легко пострадать, а к тому же от этой части добычи, даже довезенной до дому благополучно, уже через год останется лишь память в виде головной боли похмелья. И все же отроки, за лето привыкнув к изобилию греческого вина, что здесь пили даже рабы, ворчали с недовольством: поди, Куропас нашим вином упьется на радостях…
– Не будет моего согласия, чтобы добычу оставлять на берегу! – Молодой ловацкий князь Зорян сердито глянул на чересчур отважного Добрина. – Мало ли что, судьбы никто не весть! А не сумеем вернуться? Мало ли как обернется дело – отрежут нам греки путь, и уйдем с голой задницей, все паволоки Куропасу подарим! Хрен вам! Мы уж что взяли, больше из рук не выпустим!
– Да Куропас и подойдет, пока будем на море ратоборствовать! – поддержал Жбан.
Говорил он невнятно – от удара обухом топора по лицу при осаде одного из вифинских городков приобрел шрам через рот и лишился четырех передних зубов. Лишиться и добычи, оплаченной такой ценой, он был решительно не согласен.
Бояре и стоявшие за их спинами отроки загудели еще громче. Все помнили о тридцати с чем-то тысячах вражеского войска, оставленного позади, в Гераклее. Конечно, грекам тоже требовалось время на отдых от битвы, и большое, в основном пешее, войско могло делать немногим более десяти поприщ в день. Но и русы шли по морю немногим быстрее. И если Иоанн Куркуас, убедившись, что Гераклея досталась ему пустой, через день-другой двинется вдогонку, то может очутиться здесь, близ устья Ребы, всего на несколько дней позже Мистины. И если русы хотят все же попасть домой живыми и с добычей, то времени на новые подвиги у них просто нет.
– Если так, то мы можем пройти мимо устья пролива, только подальше в море, – сказал Эскиль. Это был довольно молодой человек, на пару лет младше Мистины, но Хавстейн не случайно приблизил его и сделал своим помощником: наряду с отвагой Эскиль был наделен холодным здравым умом. – Я видел, как олядии идут – они старые и гнилые. Выходить в море для них опасно – первая же буря их погубит. Даже не очень сильная. А на море волна. Удачный случай. Надо уходить сейчас, не мешкая. Тогда мы пройдем, а они не посмеют выйти из пролива и преследовать нас.