"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Отроки ждали, слушая, как удаляется грохот копыт. Потом он стих. Оседала пыль, мешаясь с сумерками над дорогой.
И вот русы остались на истоптанном поле одни. Лишь лошадь бегала в отдалении, у рощи из ольхи и вяза, волоча за собой мертвое тело. Еще одно тело лежало вдали, на усеянной стрелами дороге.
– Разойдись, – велел наконец Буеслав.
Напряжение схлынуло. Посовещались, как быть дальше. Идти сегодня вперед, вслед за умчавшимся конным отрядом, не тянуло. Как знать, что там, впереди? Может, крепость, где спрятались греки? Может, целое войско, а эти конные только заманивали?
– А скорее, засада! – решил Буеслав. – Они ждут, что мы сейчас за ними поскачем, а они накроют откуда-нибудь.
– Вон в той роще в самый раз засесть! – согласился Гудила, десятский.
– Ушла добыча-то! – ворчали черниговцы. – Гнались за ними полдня, а теперь шиш!
Но преследовать беженцев в темноте, в незнакомой местности, каждый миг ожидая засады от неведомого числа противника, Буеслав не решился.
В густеющих сумерках вернулись в последнее пройденное село – совершенно пустое. Отроки бранились, поддавая ногами разбросанные в поспешном бегстве тряпье и черепки – вот и вся добыча. Целый обоз жителей с лучшим добром и церковной утварью ушел вперед, под прикрытие всадников. Поели хлеба и копченого мяса из седельных сумок, выставив дозоры на окраинах селенья, и легли спать.
Утром двинулись обратно. Вставало солнце, обещая такой же ясный и жаркий день, небо было оглушительно голубым – такого не бывает на Руси. Кое-кто заикался о том, чтобы пойти дальше на юг, но Буеслав приказал разворачиваться: за ночь беженцы ушли так далеко, что их не достать, или спрятались в укрепленном месте. А вот греческие всадники могли вернуться – и в куда большем числе, чем вчера. Надеяться на подкрепление здесь не приходилось: Ивор с пешим отрядом только сейчас выступает ему навстречу от побережья, их разделяет два пеших перехода.
Ехали через поля, уже пройденные вчера. По пути высматривали беженцев. Вошли в село, даже чересчур переполненное людьми, скотом и повозками – здесь ночевали оставшиеся за спиной у русов. С криком и свистом черниговцы влетели в село.
– Прокатоволи! – уже привычно кричали русы на ломаном греческом. – Эла! Вперед шагай! Живее!
Часть народа разбежалась, бросив скот и пожитки; часть русы успели окружить, отобрать какое у кого было оружие – дубины и топоры, редко копья – и при помощи тех же копий вынудили развернуть повозки и вести упряжной скот в обратную сторону.
С пленными, повозками и скотом шли медленно. Сзади, как обычно, тянулись клубы дыма…
Еще до полудня прискакал отрок от Влазня – его Буеслав с десятком посылал вперед, проверять путь и высматривать новую добычу.
– Конница идет навстречу! – закричал отрок. – Как вчера! Только больше!
– Йотуна мать, что ж вы раньше… – Буеслав в досаде огляделся.
Позади остались вытоптанные и подожженные поля, две оливковые рощи с незрелыми плодами. Впереди лежали заросли низкорослого дуба, ясеня и ольхи, дорога проходила их насквозь. Буеслав пытался быстро сообразить: вернуться назад, на поля, где больше простора, или идти вперед, чтобы встретить врага в роще.
– Сколько это – больше?
– Под сотню видели. Или, может, две…
– Вперед! – решил Буеслав. – Обоз назад! Гудила, стережешь добро! Идем к роще, там ставим стену.
Один десяток поворотил назад и погнал обоз со стадом обратно к нивам. Огонь полз по полю несжатого зрелого проса, но еще сюда не добрался. Остальные устремились вперед. Буеслав рассчитывал, что под прикрытием леса конница хотя бы не обойдет их строй с боков.
Уже был слышен топот. Черниговцы спешились, отогнали лошадей к опушке, образовали стену глубиной в пять рядов и перегородили дорогу.
И вот греческая конница вошла в рощу и устремилась им навстречу. Буеслав лишь мельком успел подумать, откуда стратиоты взялись на севере, где русы вчера прошли и ничего подобного не встретили. Строй ощетинился длинными пиками – такими сами греки встречают своих обычных врагов-сарацин, тоже конных. Дрожала земля под ногами.
– Перу-у-ун! – взревел Буеслав.
Этот грохот копыт, это дрожанье земли отрывали душу от тела, выносили ее куда-то выше и правее, откуда ей было удобно наблюдать за телом и руководить им. На себя самого Буеслав в такие мгновения смотрел как бы со стороны, и кто-то другой прямо у него в голове отдавал приказы, что делать. Говорят, это голос Перуна, и он берет в свои руки истинных бойцов. И сам управляет ими, не давая права голоса человеческой природе – той, что дрожит за свою жизнь. Перун не ведает страха, и предавшиеся ему в ходе сражения тоже не помнят страха. Они знают, что могут умереть, как и все, но это знание не управляет ими.
Над греческим строем вились длинные узкие стяги с крестом и хвостами; греки тоже что-то кричали, и черниговцы уже разбирали знакомое «Кирие элейсон» и «Кинесон!».
Полетели стрелы, вонзились в щиты. Первый ряд отчетливо видел, как греки на скаку убирают луки в чехлы и достают из-за спины копья.
Вот протянулись навстречу сверкающие жала, будто исполинский змей высунул разом три десятка железных языков. Вот они уже так близко, что можно разглядеть глаза – единственное, что видно под шлемами с плотными бармицами.
А потом греческий конный строй врезался в русский пеший. Над рощей взмыл жесткий треск щитов, звон столкнувшихся клинков, вопль раненых и умирающих, пронзенных копьями, дикий крик насаженных грудью на острие лошадей.
Русский строй дрогнул и просел, но устоял. Началась рубка.
В оглушительном шуме нельзя было услышать новых приказов и боевых кличей, и черниговцы не сразу заметили, что товарищи вокруг них падают, убитые стрелами, прилетевшими не только спереди, со стороны конницы. Вдруг оказалось, что по бокам, из рощи, наступает греческая пехота. Сжимая русскую сотню с двух сторон, скутаты [194] гнали их на всадников, расставляя разорвать и смешать строй.
Пехоты было несколько сотен. Вскоре черниговцы оказались окружены полностью, и кольцо стало сжиматься. Теперь биться мог один только внешний ряд. Русы сражались отчаянно, привыкнув к сознанию своей силы и не собираясь уступать. Но места убитых греков тут же заполнялись новыми, а места убитых русов оставались пусты. Отряд их таял, как горсть снега, со всех сторон окруженная огнем.
* * *В этот раз Ивор со своей тысячей, шедший на юг по следам Буеслава, так и не встретил его до самого вечера. Лишь на закате передовой дозор заметил несколько всадников. Это оказались черниговцы: пять человек, почти все были ранены, судя по помятым доспехам, прямо из боя.
– Греки! – закричали они шедшему им навстречу дозорному десятку. – Впереди!
Это были все, кто уцелел из дружины Буеслава. Засада пехоты в роще довершила дело конницы, а еще один отряд в то же время легко разогнал охрану обоза и захватил его. Пять отроков чудом сумели вырваться из ловушки и обходным путем устремились на север, к своим. Еще двое погибли, получив по стреле в спину.
– А Буеслав? – спросил Ивор, выслушав их.
Хмурые отроки лишь покачали головами…
* * *В последующие дни Ингвар еще несколько раз видел Огняну-Марию: одетая в греческое шелковое платье, она заходила узнать, все ли у гостя хорошо. С тем же к нему приходили и Боян, и сам боил Калимир, да и Держанович имел от князей позволение в любое время обращаться с просьбами, если раненому что-то понадобится. Посещения княжны следовало считать знаками вежливости и приязни – Ингвар так это и понимал. Самовилину траву он держал под изголовьем, и, пожалуй, помогало: лихорадка прошла, он ощущал прилив бодрости. Раза два-три даже видел Огняну во сне, и сны эти потом весь день лежали на сердце, будто тайный дар, обещание неведомых, но манящих будущих благ. С того утра после Еньова дня Ингвар озаботился своим видом, ощупывал лицо, пытаясь понять, остались ли следы от ожогов. Хорошо хоть, борода и брови уже отросли, а то вовсе хоть людям на глаза не показывайся.