"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Постепенно стражу вытеснили с улицы на площадь и прижали к воротам тудунова двора. Из темноты полетели и стрелы, но больше для устрашения: противники уже сошлись слишком плотно, чтобы знаменитые хазарские лучники могли прицелиться, тем более при свете луны. Чтобы отличить своих от чужих, Хельги заранее приказал русам обвязать правое предплечье белым лоскутом; каждый кричал имя своего бога, дабы не попасть под клинки своих же. И белые лоскуты мелькали все ближе к воротам: русы теснили стражу. Прижали к стенам и створкам, потом ворвались во двор. Перед входом в дом пали последние его защитники. Когда русы, поскальзываясь в лужах крови на мощеном дворе, наконец вошли, внутри не оказалось уже никого из воинов – лишь женщины и забившаяся в углы безоружная челядь.
Никто не знал, где Элеазар. Хельги приказал искать его, но в темноте, при свете факелов, десятки трупов на площади и во дворе казались лишь грудами беспорядочно сваленной мятой одежды.
Нашли его, только когда рассвело и стало можно разглядеть лица. Не будучи очень хорошо с ним знакомы, русы выбрали из груды тел и принесли к Хельги троих – молодых хазар с тонкими чертами, и еще одного, у кого удар широким лезвием ростового топора пришелся поперек лица и сделал опознание невозможным. К счастью, Хельги узнал Элеазара в одном из трех тел со смертельными ранами в других местах. Тот был едва одет, в ночной суматохе успел натянуть кольчугу прямо на сорочку, но ему подрубили ногу под коленом, а потом нанесли смертельный удар топором в основание шеи. Никто не знал, чьи руки это сделали, и никто не решился приписать себе эту заслугу.
* * *К рассвету голову Элеазара выставили на шесте на торговой площади. Наступившее утро открыло взорам ужасное зрелище: по всем улицам валялись трупы, а перед домом тудуна – около сотни. Ночью русам было не до пленных, и они убивали всех, кто стоял к ним лицом с оружием в руках. Лишь часть ополчения успела разбежаться по домам; женщины с детьми прятались в ямы для припасов. Многие пытались вырваться из города, но это оказалось невозможно: ворота по-прежнему были завалены, но теперь их охраняли русы. На стенах тоже везде стояли они. Все из пришельцев, кому не хватало шлема или доспеха, успели снарядиться за счет добычи, причем в темноте никто не успел отчистить эту добычу от крови; у иных бармица или кольчуга оказалась с прорехами, на железных колечках засохла кровь, что придавало русскому войску вид восставших мертвецов.
Пестрянка пережидала эту ночь в скутаре, на некотором отдалении от берега. Асмунд велел посадить ее туда: уводя всю дружину в город, он мог оставить для охраны женщины не более десятка человек, а неприятностей можно было ожидать от кого угодно: от пленных, которых стало некому охранять, от прорывающихся из города воинов или жителей. На пленных махнули рукой: их и брали больше для отвода глаз, но теперь, после захвата города, в руках воевод оказалось в сто раз больше полона, чем они смогли бы увезти.
Всю ночь Пестрянка изводилась от беспокойства, напряженно прислушиваясь к шуму внутри города. Утром, когда рассвело, на стене показался Альгот и призывно замахал.
– Город наш! – объявил Альгот, встречая их у причала. – Идем, хозяйка, я отведу тебя к конунгу.
Пестрянка не сразу поняла, о ком он говорит, хотела переспросить. Но сообразила: поскольку Хельги принадлежал к княжескому роду Вещего, имел под началом целое войско, да еще и захватил город, хирдманы между собой наградили его званием конунга. Того парня с усталым лицом и спутанными волосами, который когда-то ходил с ней под дождем в лес, неся на плече короб с припасами для Буры-бабы… И Пестрянка с новым чувством взглянула на башню Самкрая – как на свою новую державу, где будет править. И засмеялась, зажимая себе рот рукой. Править! Тоже, княгиня – внучка деда Чернобуда!
Вид города живо прогнал неуместную смешливость. Альгот пришел за ней с тремя десятками хирдманов, и это было не лишним. Везде валялись тела. Все оружие и снаряжение стражников русы собрали в первую очередь, еще до исхода ночи, но попадались среди мертвецов и женщины, и явно не способные к бою бедняки в драных кафтанах, кто просто оказался на пути губительной лавины. Горожанам уже объявили, что никто не покинет Самкрай, пока Хельги конунг не определит выкуп за их жизнь, свободу и имущество. Вид выставленной на шесте головы тудуна убеждал, что власть и правда сменилась. Тем не менее люди постоянно пытались прорваться наружу, с имуществом и с пустыми руками, но их всех отгоняли от ворот копьями, и кое-кто в давке лишился жизни.
Богатые дома уже были захвачены и разграблены. Всю добычу несли в дом тудуна, куда вели и Пестрянку. Но она не слишком стремилась смотреть по сторонам: ей не терпелось увидеть Хельги. Альгот уже заверил ее, что конунг жив, но беспокойство не проходило. Горожане под присмотром русов собирали трупы, и Пестрянка шла, закутав голову мафорием, чтобы в узкую щель видеть только дорогу под ногами и больше ничего. Но и так постоянно натыкалась на пятна крови, сохнущей на утоптанной земле.
И вот ее привели на двор – как и день назад, в сопровождении вооруженных воинов. Тела убрали, но пятна крови еще темнели на плитах песчаника. Пострадали даже деревья и виноградные лозы, ползущие по каменной стене к черепичной кровле. Внутри дома Пестрянка едва могла пройти: кухонные горшки расшвыряли и растоптали, а взамен успели натащить наспех собранной с самых богатых домов добычи. Больше всего было оружия: сваленные грудами чуть изогнутые однолезвийные мечи, пластинчатые хазарские доспехи и островерхие шлемы. Везде она натыкалась на сундуки и ларцы, на кучи цветного платья, ковров, бронзовой и серебряной посуды…
– Вот сюда, – Альгот открыл дверь в уже знакомое ей помещение. – Это у них женская клеть, но мы здешних баб вывели. Конунг велел тебе здесь побыть, а он придет, как будет время. Если тебе надо чего услужить, скажи, мы этих баб вернем.
У стены были свалены серебряные и позолоченные сосуды, светильники. В глаза бросился большой позолоченный крест с самоцветами и эмалью, широкое платье лилового шелка с вышитыми золотом и жемчугом крестами, большая книга в золоченом окладе, похожая на плоский ларец. Пестрянка вспомнила разговоры хирдманов: церковь первым делом, там добычи много… Видимо, уже успели. По всей клети были разбросаны мешки – небольшие, но тяжелые. Пестрянка споткнулась об один – ушибла ногу обо что-то твердое. Наклонилась – сквозь горловину белели серебряные шеляги…
– Конунг велел пока деньги в одно место сложить, – пояснил Альгот. – Это от купцов, от епископа и с мытного двора немного. Они тебе мешают?
Пестрянка зажала рот рукой. Мешают ли ей груды серебра и золотых сосудов? Казалось, она сходит с ума.
– Мне надо передохнуть. – Пестрянка подошла к знакомой лежанке и села.
Подстилки и покрывала были смяты и вздыблены, подушки разбросаны по всему помещению. В складки ткани завалился серебряный браслет с голубыми камешками. Глянув на этот беспорядок, Пестрянка вдруг сообразила, отчего так, и вскочила, будто случайно уселась на горячее.
– Я с ребятами здесь, в доме и во дворе, так что зови, если что, – сказал Альгот и вышел.
Пестрянка осторожно села на край лежанки. Постаралась ощутить себя княгиней, владычицей этого города, но пока мысли ее и чувства были в таком беспорядке, что тревога оставалась среди них главной. Странно было сидеть сложа руки, когда у всей дружины есть дело, но чем заняться в чужом городе, когда все идет вверх дном? И где же Хельги? Он пропал где-то в недрах жарких улочек среди саманных и каменных стен, где именно ему теперь надо одновременно собирать добычу и наводить хоть какой-то порядок – уже совершенно не тот, что прежде.
А если он погибнет? Пестрянка гнала эти мысли, но не могла отделаться от чувства собственной беспомощности. Здесь не то что дома, где родни сорок человек. Здесь Хельги – ее единственная защита среди совершенно чужого мира. Без него она пропадет, как зернышко под копытами орды. Одиночество угнетало ее сильнее, чем страх – Хельги не мог умереть, потому что без него не существовало и ее нынешнего мира.