"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
Купцы молчали, пораженные этой новостью. Они сами привезли в Самкрай беду и погибель. Но кто мог знать, что жена снова погубит человека, как это уже когда-то сделала Хава по наущению змея?
– Если вы выдадите меня Элеазару, а тот – Асмунду, вы, конечно, обрадуете Асмунда, но осады он не снимет, – продолжал Хельги. – Меня он, скорее всего, казнит, но цели своей этим не достигнет и будет осаждать город, пока не возьмет его и не получит мою жену. Однако если он погубит меня, то в Киеве погибнут и десятки ваших родичей.
– Но это значит… – Синай посмотрел на Пестрянку, – что ты мог бы спасти себя и город, вернув эту женщину ее первому мужу!
– Нет! – воскликнула Пестрянка, впервые за это время подав голос.
– Нет! – почти одновременно сказал Хельги и успокаивающе сжал ее руку.
– Лучше мне умереть, чем вернуться к этому человеку! – Она сердито взглянула на купцов.
– Я женился на ней не для того, чтобы подержать у себя и вернуть хозяину, будто лошадь, взятую внаймы, – продолжал Хельги. – А чтобы жить и умереть вместе с ней. Но вы не спешите оплакивать себя и город. Ведь Карша недалеко отсюда, а войска кагана сильны. Может быть, сейчас, сегодня, Хашмонай уже разбил войска Романа, а завтра он вернется сюда и уничтожит Асмунда.
– Как говорил царь Шломо: «Конь подготовлен на день войны, но победа – от Господа!» – вздохнул Синай.
– Эй, пришел парень Рафаилов! – крикнул Тубби, стороживший у ворот. – Говорит, зовут вас всех к Элеазару!
– Русы прислали людей для переговоров! – выложил задыхающийся от бега отрок, когда два купца и Хельги вышли к нему. – Нужны люди, понимающие их язык!
Иегуда и Синай переглянулись. Они еще ничего не решили, не поняли даже, можно ли верить услышанному. А Бог уже прямо сейчас, не дав времени на раздумья, повелел что-то решать.
Хельги вернулся во двор и вслед за Пестрянкой прошел в пустой темный сарай с глиняными стенами, который в эти дни служил им домом. Пестрянка обернулась, подняла к нему встревоженный взгляд. Хельги ласково сжал ее лицо в ладонях и несколько раз поцеловал. Произносить вслух даже одно слово сейчас было опасно, но в поцелуях его сквозила самая искренняя любовь.
* * *До поздней ночи в доме у молодого Элеазара заседал совет всех городских старейшин и купцов. Предводитель русов потребовал выкуп – двадцать тысяч золотых. Иначе обещал в ближайшие же дни взять город приступом, и тогда ни один человек не сохранит ни свободу, ни имущество, ни саму жизнь. Старейшины хазар-иудеев, греков-христиан, булгар-сарацин, ясов, гузов, печенегов и прочих язычников призывали каждый своих богов, спорили, сходясь в одном: собрать столько золота в городе невозможно. Можно отдать часть товарами – дорогих шелков, посуды, специй, благовоний, серебра, коней, оружия и прочего в городе немало. Но бедным общинам пришлось бы отдавать людьми, а на это никто не соглашался.
И только ночью, когда все уже изнемогли от жажды и охрипли, когда прибежали с вестью, что загорелись еще две деревни и измученный Элеазар распустил совет до завтра, Иегуда обменялся горестным взглядом со своими товарищами и поклонился:
– Позволь, досточтимый Элеазар, нам сказать тебе несколько слов наедине. Возможно, в этом городе находится некое сокровище, которое вождь русов согласится взять взамен хотя бы части выкупа.
* * *– В городе ополчения пять с половиной сотен человек, считая беженцев. Из них две сотни – купеческих дружин, эти вооружены хорошо и обучены, но из них шестьдесят наших, значит, чуть менее полутора сотен, – шептала Пестрянка, положив голову Хельги на плечо, так что даже сам он едва ее слышал.
Они сидели на низкой глинобитной лежанке нижнего яруса нар, почти в темноте; со двора доносилось негромкое пение русов, свободных от стражи. Под кровлей жужжали мухи.
– Разбиты на отряды по тридцать человек, управляют старшины, из них только человек восемь имеют опыт сражений. В каждой башне несут стражу по два человека, три ночные стражи и пять дневных. Тайный выход – в третьей башне от озера, если идти по стене вдоль оврагов. Два человека стражи…
О существовании тайного выхода из города – помимо двух ворот – все догадывались, но обнаружить ее местонахождение удалось лишь при помощи Мангуша, сына Ранди. Ингвар не зря послал его вместе с Хельги. Мангуш уже не раз бывал с отцом в Самкрае и неплохо знал город; похожий на свою мать-печенежку, невысокий и смуглый, он ничем не выделялся среди местных жителей, свободно говорил по-печенежски и по-хазарски, и немного – по-гречески. Снабдив парой шелягов, Хельги день за днем, когда Мангуш был свободен от службы, отправлял его в харчевню, ближайшую к помещению стражи. В обычное время в воинском доме жила дружина тудуна, а сейчас Элеазар держал там сотню ополчения, чтобы была под рукой. Ходили туда и люди из собственной дружины молодого тудуна – пожалуй, самые лучшие воины из оставшихся в городе. Многие были не прочь поболтать с молодым бойким парнем, который очень хотел поступить на службу к тудуну и жаждал узнать побольше о нелегкой жизни доблестных стражей, которые, конечно, заслуживают гораздо лучших наград и обращения.
Глядя, как распределяются дозоры, Хельги скоро уловил одну странность: его людей расставляли по башням, куда вход был только сверху, с боевого хода, но ни разу не поставили их на ту единственную башню, кроме надвратных, куда можно было войти изнутри крепости прямо с уровня земли. С чем связано это отличие, он и сам скоро догадался. А Мангуш уловил, что в разговорах между собой стража называет эту шестиугольную башню «калиткой».
Судя по всему, там находился тайный ход, предназначенный для вылазок. По ту сторону городской стены протянулись овраги – неудобная, складчатая местность, поросшая кустами. Среди зарослей под стеной нетрудно было спрятать дверь. Вот только выяснилось все это уже после того, как подошел Асмунд и двое городских ворот были завалены, поэтому Хельги не мог выйти и посмотреть, как она выглядит снаружи.
Осталось передать весть Асмунду, чтобы его люди в назначенное время были готовы и ждали под стеной со стороны оврагов, возле третьей башни от озера.
– Все так, – Хельги погладил Пестрянку по голове под покрывалом. Лоб взмок от пота, и он сдвинул покрывало, чтобы ей было не так жарко. – Не бойся. С тобой будут обращаться бережно. Ты – их выкуп. Цена их жизни и свободы.
– Я боюсь не за себя, – Пестрянка отстранилась и посмотрела ему в лицо. – Ты уверен, что они нас не предадут?
– Хазары?
– Я больше опасаюсь наших. Киевских родичей.
– Но почему? – Хельги приподнял брови. – Ты-то знаешь, что Асмунд…
– Речь не о нем. Асмунд – честный человек. Я знаю, ему было очень стыдно, что он так со мной поступает. И он уже было смирился, что Звездочады ему не видать и придется жить со мной. Вы со Свенельдичем сторговались через его голову, но он, я думаю, и сейчас еще тебе благодарен, что ты взял меня и тем дал ему свободу. Я боюсь самого Свенельдича. Я плохо его знаю, но мне сдается, у него ни сердца, ни совести нет. Ради Ингвара он и его отец загубили Олега-младшего. С чего им жалеть тебя?
– Но в чем ты его теперь подозреваешь? – Хельги погладил ее по шее под ухом, пытаясь заставить расслабиться и успокоиться.
– Когда Асмунд войдет в город, здесь будет драка, резня… Ты… – Пестрянка с трудом решалась вслух сказать о своих подозрениях, будто могла тем вызвать эти ужасы к жизни, – когда город окажется в руках, ты будешь им уже не нужен. Они могут сделать так, чтобы больше никогда не пришлось с тобой торговаться… Понимаешь?
– Ты думаешь, Свенельдич мог приказать убить меня, пока в городе будет резня?
Пестрянка кивнула.
– И я не знаю – стоит ли нам помогать Асмунду войти в город! – добавила она.
– Стоит, потому что мы обещали и взялись за это. Понимаешь, мы должны быть отважны перед богами и судьбой. И если свои же люди на нашу отвагу ответят предательством, то нашего подвига это не принизит, а они за свою низость ответят перед Одином. Он не любит предателей. Как и трусов. Каждый отвечает за свои дела. И если мы сейчас отступим, то будем унижены еще при жизни. Хашмонай и правда может вернуться. И даже если наши жидины не выдадут меня, стоит ли нам тогда возвращаться в Киев? Если мы не сделаем этого дела, там сочтут предателем уже меня. И тем выбьют оружие из моих рук. То, что я знаю, почти не будет иметь цены, моим словам не будет веры.