"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
– Альдис? Дочь Ульва? – Эльга расхохоталась и даже бросила ложку. – Ты в своем уме? Вот в этой сорочке, в этой поневе, я явлюсь к Дивиславу и скажу, что я дочь конунга из Волховца?
В самом деле: из дома ее снарядили в сорочке со сборчатым воротом, как шили у кривичей, в «печальной» синей поневе и беленой вздевалке. У нее имелось варяжское платье из крашеной тонкой шерсти, но оно лежало в тех же далеких ныне укладках, что и все прочее приданое.
– Хм… – Мистина немного подумал.
Эльга прямо видела, как по его не слишком высокому лбу пробегают предположения: купить… украсть…
– Тьфу! – Он хлопнул себя по бедру. – Да что я! Будет тебе платье!
Он встал и ушел в шатер, где хранился его мешок.
А вернулся, держа в руках длинную рубаху из желтого шелка, затканного синими крестами в ромбах. Ворот, рукава и подол были обшиты блестящим коричневым шелком.
– Вот! – С победным видом он встряхнул рубахой перед Эльгой. – Настоящая, чтоб ты знала, далматика – греки шили!
– Да ты сам в ней был! – Эльга видела Мистину в этой рубахе у себя дома, на поминальном пиру по Вальгарду.
– Ну и что? Одолжу тебе, я не жадный! Можешь мне поверить, Альдис носит такие же.
– Но она мужская! Я утону в ней, и мне она коротка.
– А ну встань.
Эльга встала, и Мистина приложил к ней далматику. Подол достигал щиколоток, хотя стан, и правда, был шире ее плеч раза в два.
– Если бы она была короткой, я бы ее не носил. А что плечи, так у греков все рубахи такие. Сразу видно, что ты выросла на чудском хуторе и не видела настоящих греческих одежд!
– Сам ты с чудского хутора!
– Слушай, никто там не разбирает – мужская, женская! – Мистине поднадоел этот разговор. – Тебе отец разве не рассказывал, как добычу собирают и делят? Ты бы видела, сколько этого всего привез твой дядя Одд из того миклагардского похода! Всем плевать, мужские они или женские, был бы шелк хороший и без кровавых пятен на видных местах. Эта еще целая, а у меня ребята на пир как оденутся – у одного дыра против сердца, у другого – заплатка под лопаткой, у третьего – на вороте шов… Так что тебе повезло. Греки все носят широкое, и если бы ее шили на тебя, она была почти такая же. Думаешь, увидев этот шелк, кто-то там станет прикидывать, твоя далматика или не твоя? Да они просто обмочатся от зависти, вот и все!
– Ну…
– А не нравится – поезжай в поневе.
Мистина стал сворачивать далматику.
Эльга нехотя забрала ее у него. Выбора не было.
– Одного платья мало. Еще нужно чем-то голову покрыть… раз уж я вроде как молодуха буду.
Мистина вздохнул и велел дружине вывернуть мешки и короба.
Эльга придирчиво изучила выложенные перед ней рушники и рубахи. Чистых там оставалось не так уж много…
Но все же выбрала сорочку из запасов Доброша, из самого тонкого и самого белого льна, и села шить из нее головное покрывало. К счастью, рубаха была словенская: если ее распороть, то получишь пять прямоугольных кусков полотна одинаковой ширины. Стан рубахи по длине сошел бы за убрус, кабы не вырез для головы посередине…
– Я дам тебе новую, когда прибудет мое приданое! – пообещала она парню, но тот лишь хмыкнул в ответ. – У меня там столько сорочек на подарки…
У приличных женщин убрусы не бывают со швами, с грустью думала Эльга, но совсем без убруса никак нельзя. Если потом выбрать на берегу плоский камень, отмыть, нагреть у костра и прогладить швы – может, будет почти незаметно.
Мистина тем временем послал пару парней вперед – разведать, как там дела у князя зоричей и не ищут ли их. Маловероятно, что тот уже знает о пропаже своей невесты, за которой собирался ехать только осенью, но поразузнать, что да как, не помешает.
– Я бы на месте плесковского князя вообще молчал, пока осень не настанет, – сказал Мистина, пока Эльга шила. – Раз уж девушку увезли, то ему же лучше, если ее доставят до места, а не будут перекидывать из рук в руки, пока от чести не останутся одни клочья. Если он потом пришлет приданое и примет выкуп от Ингвара, ничья честь не пострадает. А Дивислав пусть разбирается с Ингваром сам. Ингвар конунг, поверь, будет ничуть не против. Он не бегает от людей, которым есть что ему сказать.
– Ему не миновать встречи с Дивиславом, – кивнула Эльга. – Ведь ему нужно будет ехать, чтобы отомстить викингам за моего отца и освободить проход по Нарове.
– Вот тогда мы с ним и разделаемся! – Мистина даже обрадовался такому удобному случаю. – Как же мне не хочется драться с ним сейчас: здесь он дома, и у меня маловато людей, да девка на руках… Но если надо, значит, надо! – бодро закончил он.
К вечеру двое посланных вернулись. Вид у них был довольный.
– Мистина, боги и удача на твоей стороне! – объявил Арне. – На Взваде стоит Ранди Ворон, ждет проводника. Он как раз едет в Киев. Когда мы ему сказали, что ты здесь, он согласился подождать. Так что мы можем войти в город вместе с ним!
Заслышав, что приехали варяги из Волховца, князь Дивислав сам вышел на пристань: к этим людям он уже не первый год относился с настороженностью.
Кроме хорошо ему знакомого Ранди Ворона, он увидел и здоровенного парня из киевской дружины Ульвова сына. Выглядел тот особенно веселым и гордым.
– Есть повод выпить пива, княже, если будет на то твое соизволение! – с присущей только ему дерзкой почтительностью воскликнул он, поздоровавшись. – Я приехал вновь не таким, как уезжал – теперь я женатый человек! Вон та дева – моя жена, Альдис дочь Ульва!
Он обернулся и махнул рукой в сторону лодьи, где на мягких мешках со шкурками сидела молодая женщина в желтом греческом платье. Свободным концом белого убруса, намотанного по обычаю северных жен, она прикрывала лицо от солнца и отвернулась, когда Дивислав на нее взглянул.
– Боюсь, она не очень хочет тебя видеть, – со смехом пояснил Мистина. – У тебя с ее отцом были ведь кое-какие разногласия, и ее это смущает.
– Не хотел бы смущать молодую женщину, ничуть не причастную к нашим разногласиям, – понимающе усмехнулся Дивислав. – Ее проводят к моей свояченице, и там она отдохнет. Так рассказывайте, что привезли?
С приближением Купалы обнаружилась удивительная вещь: я оказалась старшей невестой в Варягине!
Я к этому не готовилась: сперва старшей была Вояна, потом Эльга.
А оставаться здесь после нее я не собиралась: мы ведь должны были уехать вместе, и к мысли об этом я привыкала с детства.
И вот мне пришлось на Ярилины дни возглавлять девичье коло! Хорошо хоть, что мы с Эльгой учились этому вместе и я, кажется, не вовсе опозорилась.
Но и купальское веселье не избавляло от тревог.
Я тосковала по Эльге и тревожилась за нее, Домаша все плакала, отец тоже ходил хмурый, не понимая, чего ждать дальше.
Вся волость была в смятении: как теперь справлять Купалу, когда у нас погиб сам исток рода и племени!
Князь вне срока приносил жертвы в плесковском святилище, но некому теперь было научить его, довольно ли этого для усмирения гнева богов и чуров. Пора было петь купальские песни, но мы боялись. Даже поднимая глаза к нему, люди, казалось, проверяли, не рушится ли оно им на головы.
Перед самой Купалой пришла очередная нерадостная весть: в лесу умерла баба Гоня.
Несмотря на заботу Людожировны, она так и не оправилась: с каждым днем теряла силы, перестала есть и в конце концов ушла «к дедам» уже совсем.
– К тебе слово мое, сестра! – сказал Воислав Домаше. – Поговорили мы с родом и старейшиной плесковской. Нельзя же, чтоб святое место пустым стояло. Надо кому-то там жить, Навь сторожить. А из нашего рода подходящей бабы я не вижу – кроме тебя.
Он был прав: Домаша приходилась дочерью покойному Судогостю и к тому же овдовела, то есть наполовину вошла в Навь. А поскольку ей случилось овдоветь дважды, то Навь прямо-таки громким голосом призывала ее на службу. Да и кому, как не ей, было исправить то, что разломала ее дочь?