"Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)
– Каша готова! – прервал мои мысли голос Эльги.
Очнувшись, я обнаружила себя у порога с огрызком веника в руке.
А ведь и вправду здесь Навь: никогда еще мне не случалось погружаться духом в глубины времен и далей. Прямо волхвой стала ненадолго!
У Эльги тоже вид был утомленный и задумчивый. Где побывала она, хотелось бы мне знать?
Она поставила горшок на вымытый стол и поместила рядом миску, еще блестящую от воды. Положила костяную ложку. Бура-баба подошла и села; Эльга с поклоном подвинула ей миску с кашей, отошла ко мне, и мы встали, сложив руки, как челядинки, ожидающие новых приказаний от хозяйки.
Старуха немного сдвинула личину, чтобы освободить рот, и принялась за еду. И вот тут, глядя, как она берет ложку и подносит ко рту, я сообразила, где это видела.
Да это же… баба Гоня! Нет, не может быть!
Старая княгиня ушла «к дедам»…
А здесь-то что? Здесь самые «деды» и есть.
Так она живая или нет? И да и нет…
Как все, что находится на рубеже Яви и Нави. Но это уже не наша баба Гоня, и нечего ожидать от нее какой-то особой милости к нам. Мы ей не ближе, чем две любые другие девки. Ну, разве что Эльга чуток ближе, потому что является ее праправнучкой по самой прямой ветви родства, которую представляют в племени князья – старшие сыновья старших сыновей прародителя.
Я могла думать об этом, потому что уже не беспокоилась, понравится ли Буре-бабе каша. Эльга была, как ее мать говорила, ловка на руку: все, за что она принималась, у нее получалось хорошо.
– Ну, девки, накормили вы меня, службу исполнили, теперь скажу вам судьбу, – покончив с кашей, объявила Бура-баба.
Теперь я уже ясно узнавала голос бабы Гони.
Но не скажу, чтобы это меня успокоило. Грань мертвого мира придвинулась еще ближе.
Строго говоря, старая княгиня приходилась бабкой только Эльге, а мне – лишь свойственницей. Моя бабка по матери умерла давным-давно, я ее даже не застала, а о бабке с мужской стороны, датчанке фру Халльгер, мы слышали только рассказы наших отцов. Но я с детства привыкла, что у нас с Эльгой все общее, и мне казалось, что старая Гоня – и моя бабка тоже.
Впрочем, Эльгу это все должно было задевать меньше. Ведь ее отец только что перешагнул грань Нави.
А мы все еще стояли на этой грани.
Старуха забралась на полати и уселась там под самой кровлей, свесив ноги. В полутьме, вознесенная между небом и землей, она еще больше напоминала огромную жуткую птицу.
Она взяла длинную палку, которая служила ей прялочным копылом, опустила ее, уперев в пол между ног, взялась за кудель, которая была привязана к другому концу, и принялась прясть, неразборчиво бормоча себе под нос.
Мы зачарованно смотрели на веретено с глиняным прясленем. Оно потихоньку толстело, одеваясь серой шерстяной нитью. Это была не просто пряжа – это была судьба Эльги.
– Нитка, прядись, судьба, отворись… – бурчала Бура-баба. – Вижу я… жить тебе будет семижды по семь лет да еще один год…
Мы напряженно слушали, не пытаясь ничего понять или вычислить. Это потом, сейчас главное – все запомнить, не упустив ни слова.
– Вижу один росток: высоко возрос, пышно зацвел, да рано увял… Из его корня уж три ростка тянутся: два поросли да увяли, третий крив, да выше леса стоячего голову вознес, выше облака ходячего. На корню его девять ростков: широко разрослись, два сцепились, других задушили, а уж из них такое дерево выросло, что и глазом не окинуть…
– Дерево… – прошептала Эльга, пытаясь сообразить, как из нее может вырасти дерево – к добру это или к худу?
«Чтоб из тебя дерево выросло» – это же проклятие, пожелание смерти.
– Будет у тебя сын – бел, как сыр… – забубнила старуха, и мы поняли наконец, что она описывала Эльгино потомство. – Ой, ты, родная матушка! – принялась вдруг напевать Бура-баба, раскачивая плечами, будто в пляске. – Не пеленай меня во пелены шелковые, а пеленай меня в кольчугу булатную! А на буйну голову клади не кунью шапочку – клади злат шелом! Во праву руку – дай крепку палицу! Во леву руку – харалужный меч!
Бура-баба помолчала, будто рассматривала что-то еще; потом заговорила уже другим голосом:
– Овдоветь тебе будет через двенадцать лет… Ох ты, сокол ясный, мой любезный муж! На кого же меня ты спокидаеши? На кого ж меня ты оставляеши? Оставляешь сиротами малых детушек! Покидаешь меня, горьку горлицу…
Она пряла, а мы ждали, не сводя с нее глаз и, кажется, забыв дышать.
Бура-баба дергала головой, все быстрее и быстрее, нитка тянулась из серого облака кудели. Старуха раскачивалась из стороны в сторону, что-то отрывисто выкрикивала, постанывала, будто недужная.
Мы всей кожей ощущали, как собираются к ней невидимые куды, как сгущается пряжа самой Макоши, будто грозовая туча, обнимающая весь небосвод. Вот теперь мы узнали настоящий страх: не нам грозила неведомая опасность, а всему мирозданию. Черная волна небытия тянулась, норовя поглотить все живое и одухотворенное. Пробиралась дрожь, хотелось заплакать, закричать, кинуться бежать отсюда…
И вдруг старуха рухнула с полатей и замерла на полу, будто мертвая.
Прялочный копыл и веретено разлетелись в разные стороны.
Все стихло.
Мы не могли понять: это победа или поражение? Одолела Бура-баба злобных кудов Эльгиной судьбы, или они одолели ее?
Бура-баба не шевелилась.
Больше всего она сейчас напоминала кучу старого драного тряпья.
Она умерла? Да нет, она не может умереть – она мертва давным-давно… то есть обитает в том мире, где смерти вовсе нет, потому что нет такой жизни, как у нас…
– П… п… – Эльга так и не сумела ничего выговорить, дернула меня за руку и потащила наружу.
Мы выскочили из избушки и вдохнули свежий, влажный лесной воздух.
Заморосил дождь – и он принес нам облегчение, смывая с души пережитый страх. У ворот мы сообразили выпить воды из берестяной чарочки и открыть другую створку, возле которой стояла «живая вода».
Иначе неизвестно, где бы мы оказались, выйдя из этих ворот. Мы побежали через ельник, все ускоряя шаг: было чувство, будто за нами гонятся.
Не Бура-баба в ступе и с пестом, не ее невидимые «слуги верные», что прибирали бадью у калитки. За нами гналась тяжесть и жуть пребывания в Нави, висела на плечах, не хотела отставать.
Сейчас мы не удержались бы на жердочках мостка – поэтому ворвались в ручей, окунувшись по колено.
Холодная вода несколько остудила нас и привела в чувство.
На другом берегу Эльга остановилась, стащила с головы платок и стала умываться. Я тоже умыла лицо и руки, пригладила волосы, даже попыталась отряхнуть косу, на которой словно застыла паутина из темных бабкиных углов.
Вот эта вода по-настоящему оживила нас.
– А мы правильно сделали, что убежали? – в тревоге спросила я. – Может, надо было… ну, поднять ее?
– Уж если она умрет, то не нам с тобой ее оживить! Она тысячу лет живет и дальше будет. Нас с тобой переживет, наши кости с крады соберет да в жерновах разотрет… – мрачно заметила Эльга. – Уже про нас никто не вспомнит, откуда родом и где похоронены, а она так и будет там сидеть на полатях со своей пряжей!
– А ты все запомнила? Сын – бел, как сыр… Один, два… нет, три, потом девять… потом еще два… – Я старалась вспомнить, сколько детей и внуков ей напророчила Бура-баба. – Жить семь раз по семь лет да еще один год – это сколько будет?
– Много! И овдоветь через двенадцать лет! Ты смотри, не говори никому! – напустилась Эльга на меня. – Кто же на мне жениться захочет, если узнает, что мне овдоветь через двенадцать лет? Дети малые останутся…
– Я и не скажу. Но почему… она больше ничего не сказала? Будто что-то страшное увидела?
– Да меня и так все не радует! – Эльга села на мох, подтянув под себя замызганные полы еще недавно белой шушки. – Она ведь князю сказала, чтобы не отдавали меня варягам. Значит, за Дивислава мне идти. А он мстить за отца не будет.
– Будет. Ведь пока эти викинги сидят на Нарове, через нее нельзя в море ходить. А через Волхов его Ульв не пустит. Теперь – особенно если они одну невесту делят. Стало быть, Дивиславу или идти викингов выбивать, или с паволоками проститься.