Капсула бессмертия

Чтобы не вызывать подозрений, Герман кое-как переступал под музыку и, переступая, медленно приближался. Ему все не удавалось изловчиться и разобрать, что за волосами. Пришлось положить руку на талию. Девушка с браслетами вздрогнула, метнула два испуганных свинцовых шарика – отошла в дальний угол и продолжила там. Нет, это была не его жена – открытие, которое наполнило Пророка таким неожиданным чистым счастьем, что он протанцевал с этими милыми людьми еще несколько часов.
  
Кстати, его внимание привлек длинноволосый и бородатый, обнаженный по пояс еврей в широких белых шароварах, который быстро двигался в автономном режиме, ни на на кого не глядя. Он был весь мокрый, как только что вытащенная из воды рыба. Аскетичное тело, отсутствующий взгляд, фанатическое повторение одних и тех же движений – кого же он напоминал?
«Вполне возможно, это нечто вроде Иисуса Христа, – предполагал воодушевленный Герман. – Вполне возможно, все они здесь уже достигли святости, кроме меня – не попадающего в такт рогоносца».
Вполне возможно, нет и не было никакого француза.
Вполне возможно, Катрин переписывалась сама с собой, чтобы вызвать ревность Германа, которого она все еще любит.
Вполне возможно, нужно смотреть на мир через розовые очки веры, надежды и любви.
Вполне возможно, это именно та мысль, ради которой Германа отправили сюда. Петр и магистр наверняка переживали за внутреннее состояние Пророка. Ведь он мог завести корабль не туда, повинуясь всему низменному в себе.
Да, кажется, сейчас он начал понимать их замысел.
Гудящими от танцев ногами Герман месил песок. На сером пляже огромными доисторическими червями спали лодки под усеянным звездами небом – небом, в которое ему еще предстоит окунуться.
Впереди какие-то тени водили хоровод, пели что-то вполголоса. Герман прислушался. Это были русские. «У нас все хорошо, – раздавались звенящие голоса. – А будет еще лучше».
Единственное, что продолжало беспокоить Пророка, – это Катрин. Он все еще думал о ней. В нее, как в подземное озеро, уходили все его силы. Он думал о том, почему боялся ее любви, почему всегда подозревал свою жену во лжи и неискренности, почему не мог увидеть в ней родного человека, но видел Чужого. Конечно: ей нужны были Отношения, нужна была Красота – подарки, нежность, поцелуи, забота и пошловатый шепоток на ушко. Виновата ли она в том, что клюнула на просроченного француза? Нет. Бедная маленькая Катрин, ты все еще остаешься девочкой.
Они могли быть счастливы! Это было бы так просто! Надо было просто плыть по волнам ее чувств, а не тянуть одеяло на себя…
– Прости меня, Катрин, прости. – Третьяковский вытирал накатывающие и уносящие с собой тяжесть слезы отлива.
В хижине казашки горел свет. Здесь уже собралось общество. Все та же дневная компания специалистов по нитевому плетению угощалась ромом.
– Пришли? – Мария снова не смогла сдержать застенчивой улыбки, обнажив падающий забор в свой прелестный огород. – Садитесь. Я сейчас.
Герман занял свое место, отдельный столик. По кафе ходила и клянчила траву пьяная, бомжеватого вида личность, одетая, как Иоанн Предтеча – в хитон.
Вот он остановился и присел перед столиком с двумя молчаливыми европеоидными индейцами, передававшими друг другу косяк.
– Иду туда, не знаю куда, затем не знаю зачем.
Странник приложил два пальца к губам. Ему передали ганджу. Он раскурился до искр, как хороший тамбовский самовар, вернул пяточку, закашлялся, засмеялся, заикал, подошел к Марии и показал ей свою сучковатую палку, на которой была натянута единственная струна. Гостеприимная милая девушка пару раз щипнула струну, прислушалась к звуку, многозначительно кивнула страннику. Довольный абсолютно всем, он попытался что-то ей сказать, снова засмеялся и поплыл к лестнице, уводящей из кафе в темную-темную индийскую ночь.
Вскоре Мария подошла и села за столик Германа. В руке у нее была глиняная трубка.
– Чиллум – это вообще фаллический символ, – так начала она. – Предмет культа. Когда куришь, нужно произносить мантры, а после затяжки прислонить чиллум ко лбу. Вот так. Это значит, как бы отдаешь дань богу.
Герман огляделся по сторонам. Какой-то крепкий малорослик посматривал из-за хозяйского стола в их сторону.
– А вы там что, чиллум собрались курить? – крикнул он.
– Да, подходи, – пригласила Мария, не оглядываясь.
Она подожгла трубку с одного края и протянула Герману.
– Муж? – тихонько уточнил Третьяковский.
– Друг, – сказала Мария.
Втянув едкий дым, Пророк сразу выпустил его. Эта штука может плохо подействовать, так что лучше не рисковать.
– Я вообще не очень люблю курить, – признался Герман и почти незаметно провел рукой по нежным волоскам, покрывавшим предплечье Марии. – Слушай, ты не хочешь потанцевать куда-нибудь сходить?
– Сейчас же уже поздно. – Мария набрала в легкие взрослую порцию дыма и протянула чиллум подскочившему малорослику.
– Все не засоси, – усмехнулся мастер сноркинга и умеючи прилип к трубке.
Снова настала очередь Германа.
– Я больше не буду, – скромно отказался он, чувствуя каждый удар сердца.
Мария пожала плечами и опять по-молодому полной грудью вдохнула. Подержала внутри, а когда выпустила, крепко задумалась.
– Вообще говоря, правильно, – наконец сказала она. – С этими со всеми духовными вещами нужно осторожно. Помнишь, Вадик, – обратилась к мускулистому малышу, – Руслан попробовал один стафф, потом три дня не спал. Паранойя накрыла. Переворачивал зеркала, камеры выключал. В результате сбежал из дома.
– Да вообще, – возмутился Вадик. – Мне, главное, ничего не было. Я ж то же самое жрал. У твоего мужа предрасположенность какая-то.
– И что в результате – нашелся? – спросил Герман, думая о сбежавшем, как о мучимом ревностью брате, брате, увидевшем себя в зеркало и потерявшемся среди этой страшной чужой гармонии.
– Кто?
– Муж.
– Пока нет, – грустно сказала Мария.
– Тудэй массаж, ес? – Герман проснулся оттого, что кто-то трогал его за ногу. На сей раз над Третьяковским нависла целая стая индийских женщин всех возрастов, среди которых была и его первая, самая обиженная, в бейсболке.
– Ноу, – вскочил Герман. – Ноу.
Эти черные муравьи каждый день шастали по пляжу, обгладывая все живое. Они жили тут же – на картонках в кустах за линией кафе. Среди них были и мужчины, продавцы барабанов. Большое цыганское племя. Приехали из глубины Индии заработать на туристах.
Сюжет болливудского фильма: Герман приводит одну из них в свою хижину, она омывает ему ноги и учит тонкостям восточной любви – столь изощренно неспешной. Утром на пороге стоит мужчина и, размахивая тесаком, таскает ее за волосы. «Я женюсь на ней, женюсь!», – кричит Герман, которому уже все равно. В Москве, покорная фатуму, она приготовит последний талак алу перед вылетом. Жизнь продолжится в кудрявом белокожем мальчугане, бегающем по гоанским пляжам с продавцами барабанов и удивляющем туристов талантливыми рекламными стихами на плохом английском.
Расписание Германа полностью устоялось. Утром – немного солнца и воды. Потом сиеста, прогулка по берегу. Танцы, ужин и нормальный крепкий сон. Петр был прав: Гоа – лучший санаторий. Время неслось незаметно. Только однажды он ходил пешком в Морджим, пытаясь найти серфинговую станцию и встретить там Надю. Но чернявый подросток, собиравший лежаки на пляже, сказал – никакой такой станции в Морджиме нет, сейчас вообще не сезон, ветра мало. Возможно, он просто не понял по-английски.
  
Герман еще позаходил в местные рестораны. Подслушал разговор двух клуш бальзаковского возраста, пивших кофе с видом на океан.
– Я составила твой гороскоп, – говорила одна. – Ты можешь зарабатывать кулинарным искусством.
– Я же не умею готовить.
– Это не обязательно. Подумай в разрезе бизнеса.
– Подожди. Мне бабушка оставила рецепты…
– Ну, вот видишь.