Капсула бессмертия
Герман кивнул. Это он уже где-то слышал.
Попытавшись расслабиться, присел на липкий поручень рядом с ней, немного почесал кедом собачонку, разглегшуюся на теплом асфальте.
Вскоре подъехал брат Баблу, Бабар, степенный лысый, маленький и почти совершенно черный индус с пузом и тонкими ручками-ножками, на которые пластилина не хватило. Даже Надя была на голову выше.
Бабар с большим чувством достоинства раскланялся, потом коротко сообщил:
– Баблу из ил.
После чего вцепился в кейс одной рукой, в сумку NBA другой и, не пискнув, закинул их в багажник. Надя села впереди. Герман влез на раскаленное заднее сиденье. Машина была годов 80-х, без кондиционера.
На дороге кричали, сигналили, везде мелькали огни ехавшего сразу во всех направлениях транспорта. Хорошо выспавшаяся Надя без конца трещала с почти не улыбавшимся, сурово бормочащим что-то в ответ Бабаром.
«Вот я и в Индии», – подумал Герман, глядя на уплывавшего назад моторикшу.
– Ну, что? Нормально?
Герман огляделся. Это был бамбуковый гестхаус с большой двуспальней кроватью по центру. Дверь с постером Ганеши вела в душ и туалет. У окна стоял стол и стул. На полу – циновка. На стене кондиционер.
– А змеи не проберутся? – уточнил Пророк.
Надя улыбнулась.
– Если ты не будешь о них все время думать – не проберутся.
Герман сел на жесткую кровать. Немного попрыгал. Она выбрала номер с двуспальной. Это что-нибудь да значит.
– Тогда нормально.
Если все время думать о ее лобке, значит, все получится! Так действует метод превизуализации, обратный методу не-думания о змее.
– Итс гуд. – Надя обратилась к пожилой женщине, завернутой в сари, у двери. – Вы тэйк ит.
Женщина вдруг искренне закивала, заулыбалась и исчезла, показав два стертых, как у бегемота, клыка.
– Хорошая, – оценила хозяйку Надя. – Что скажешь?
Она прошлась, подошла к кровати и обессиленно села рядом с Германом.
– Отлично, – выдал Герман. – Только то что надо. Ничего лишнего.
– Я тебе говорю, тут это во всем. Изи гоинг.
– Да, стиль минимализм. Тебе самой-то нравится? – Он провел рукой по ее спине, от лопаток до талии.
– Главное, что океан близко. И лав тэмпл за углом. Ты туда должен ходить – каждый вечер в семь йога для начинающих и другие практики. Запомнишь или тебе записать?
Третьяковский улыбнулся.
– Запомню, – и помолчав, добавил: – Может, полежим немного?
Надя вскочила как ужаленная.
– Герман. Блин, ну, ты всегда все портишь.
– Да что такого?
– Ничего.
Бывшая любовница, казалось, действительно обиделась. Снова походила по номеру, посмотрела в окно.
– У тебя тут вид такой, а ты?
– Что я-то. Садись.
– Не хочу, – разочарованно махнула рукой. – Ладно. Пойдем завтракать.
Третьяковский не мог есть, ему хотелось спать, слегка пучило, в глаза как будто песка насыпали.
– Вставай, вставай. – Надя схватила свой кейс. – Я тебе покажу лучшее место. Дабл Датч называется.
– Чемодан-то оставь, – предложил Пророк.
– Нет, – отрезала Надя. – Вставай, ленивец.
Солнце только взошло, в охристых лучах рассвета их встретила утопавшая в тумане широкая полоса пляжа, высокие, как борщевик, пальмы, перевернутые длинные лодки. Классические гоанские палевые коровы в соответствии с фотографиями из журнала «Домодедово» плелись вдоль воды. Волны накатывали размашисто.
– Ну как тебе? – спросила Надя.
– Немного на Прибалтику похоже, – сказал Герман. – В пляже… что-то есть. Мы там с родителями в детстве отдыхали. Хорошее место…
Он сначала волочил белый кейс по мягкому песку, потом вступил на ржавую землю, осторожно глядя под кроссовки. Тут и там шастали куры, бык лежал возле помойки, в кустики прошмыгнула шустрая стая мелких свиней. Белая кошка сидела и молча смотрела на вновь прибывших: тестообразного веснушчатого мужчину и его просветленную Надежду. Они протащились по улице между рядами плотно натыканных циновочных выгородок, где продавцы уже развешивали на связанных бамбуковых палках полотенца и льняные рубашки, чуридар-камизы, сары, саронги, пижамы, чурбаны и прочие тряпки, названия которых Герман не знал.
– Тут очень простая и красивая одежда, – комментировала Надя. – Стоит копейки. Качество так себе, но ходить по Арамболю самое то.
С каждой минутой атмосфера накалялась. Кое-где под навесами из пальмовых листьев уже сидели и толковали о чем-то голые, такого же, как и все здесь, бежеватого цвета европейцы с дрэдами, втянутыми животами, наколками и фенечками. «Они притворялись философами, – подумал покрывшийся липкой пленкой, с трудом передвигающий ноги Герман, – вдали от цивилизации, размышляющими о тщете всего сущего, ценящими простые удовольствия, смиряющими гордыню и умеющими обходиться малым…»
– И возьми мопед, – продолжала целеустремленная Надя. – Тебе обязательно нужно съездить в Хампи и на Сладкое озеро.
Наконец Надя остановилась у деревянной стрелки, на которой было намалевано Double Dutch. Стрелка указывала на тропинку меж двух плетней.
– Вот. Запомни. Самое богемное место тут.
Они прошли под сень высоких пальм и еще каких-то густых растений, где были расставлены пластиковые стулья и столы.
На покосившейся изгороди висела доска объявлений: холотропное дыхание, игра на барабанах, общество сознания Кришны, уроки езды на мопеде, концерт… Стояло в ряд несколько старых книг, среди которых почему-то Сталин и Кир Булычев. На длинном столе были разложены: электрический чайник, старая пластмассовая лопатка для выбивания пыли, керосиновый фонарь, моток бечевки, пленочный магнитофон, стопка CD-дисков.
– Благотворительный блошиный рынок, – пояснила Надя, направляясь к индианкам, толпящимся за стойкой.
Они поздоровались с Надей, как со старой знакомой, смешливые кривляки, похожие на школьниц-переростков.
– Хау ар ю дуинг, Раджни, – громко радовалась Надя, тиская улыбчивую белозубую толстушку.
– Гуд. Энд ю?
– Гуд.
– Хау лонг ю хиа?
– Джаст арраивд. – Надя обернулась к Герману. – Зыс из май френд. Лав хим.
Индианки переглянулись, захихикали, что-то сказали друг другу на хинди.
– Хи из сингл, – пошутила Надя.
– Вообще, это место принадлежит двум датчанкам, которые уехали сюда на велосипедах и больше домой не вернулись… – рассказывала Надя, открывая меню и жадно пробегая по нему голодными глазами. Она выбрала столик в глубине тенистого навеса, села лицом ко входу. Герман же мог видеть только ее на фоне вездесущего жухлого бамбука. – Но сейчас тут больше, конечно, индусы работают.
– Две датчанки уехали на велосипедах в Индию? – уточнил Третьяковский. – И почему-то назвали свой ресторан Double Dutch?
Надя оторвалась от меню, подняла невидящие глаза и взглянула куда-то мимо Пророка.
– Да. А что? Тут куча таких историй. Тебе нужен шоколадный кекс. Это тут самое знаменитое.
Они заказали фруктовый салат, шоколадный кекс, лесси и манговый сок.
– Надя. – Герман снова взял ее за руку, гавайская рубашка противно липла к телу. – Это же на самом деле удивительно, что мы с тобой здесь, в Индии, да? Я до сих пор прийти в себя не могу. Прочувствовать все это как-то… не просто.
– Гуру Таня! Извини…
Надю снова перекрыло от позитива, кажется, она никак не могла успокоиться от накатывающего здесь волнами счастливого безумия: бедная девушка вскочила из-за стола и ринулась мимо Германа.
Он тяжело обернулся. В кафе вошла длинная, как смотровая башня, дама лет пятидесяти, в набедренной повязке, в старомодных очках, с мокрыми, всклокоченными волосами.
– Надежда, – зычно выпалила гуру Таня и прижала влетевшую в нее с наскока подругу. – Ты как? Надолго?
– Да нет.
– А чего? Твой менеджер где? Не приедет?
– Работы много.
– Он все там же?
– Все там же.
– Пусть бросает все. Ганеши будет злиться…
Надя отчего-то засмущалась, поймав взгляд Германа.