Капсула бессмертия
– Антон? – Зоя Ильинична удивленно смотрела через приоткрытую дверь. Ее глаза с остреньким взглядом, все еще обведенные тутовым соком, стали похожи на пуговки мелкого грызуна, выглядывающего из-под лопушины. – Почему ты не в Питере?
– Нет. Тетя Зой… Я Герман.
– Герман?
– Да, ваш племянник. Может, все-таки откроете?
Она скрипнула дверью и отошла назад. В неподвижном воздухе прихожей царил ментол сердечных капель, оттененный гнилью, волглой одеждой и всем известным запахом старушки.
На ней была ночная рубашка, hand made свитер и пиджак с логотипом ГМИИ имени Пушкина, накинутый поверх всего, как бурка на джигита. Ноги украшала пара тапок с посеревшими кошачьими мордочками, старый подарок Третьяковского-старшего. От былой экстравагантности остался красный бант в горошек, висевший сбоку головы.
– Герман… – повторила Зоя Ильинична, жуя губами, словно пробуя слово на вкус. – Ну, проходи. – Она указала в сторону кухни. – А у меня Андрей бывает. Ты знаешь Андрея?
– Антон, наверно.
– Антон.
– Это мой отец.
– Да? – Она удивленно посмотрела на Германа. – Он мне ничего не говорил.
Мимо сложенных стопками вдоль стен коридора книг Зоя Ильинична пошаркала в кухню, где стоял круглый стол начала века с массивной резной ножкой и буфет, сверху донизу забитый какими-то коробочками с гомеопатией, ростками алоэ в стаканах с мутной водой, фотографиями репродукций Сикстинской капеллы, раскрытыми журналами «Искусствовед». В многочисленных нишах на полках умещались: египетский скарабей, сувенирый макет Колизея, блюдо с чеканкой в виде критского быка, бюст Петра Михайловича Третьякова, родственницей которого тетя Зоя себя ошибочно считала, а также гипсовая голова Венеры Милосской и много чего еще, привезенного из командирок, купленного по дороге, вынесенного на берег течением лет.
Тут и там помещались чашки с заплесневелой заваркой, грязные тарелки, блюда с засохшей едой, которой кормились затаившиеся при виде гостя мухи. Все поверхности покрывал толстый слой пыли.
Шустро поставив на стол треснутый чайник с горлышком, из которого торчала свернутая бумажка, сладко пахнувшую вазу с черствыми пряниками и прогорклыми шоколадками, графин с забродившим облепиховым соком, тетя указала Герману на табурет.
– Да я не хочу есть, теть Зой.
– Ну, хоть чуток.
«Боится, что не о чем будет поговорить», – с досадой подумал Герман.
– Вы уверены, что меня помните?
– Я помню. – Зоя Ильинична загадочно улыбнулась и села за стол. Несмотря на усилившийся склероз, она отказывалась переезжать в дом престарелых, аргументируя это тем, что не может оставить работу. – Как папа? Ты с ним общаешься?
– Нет.
– Почему?
– Мы уже лет пятнадцать не разговариваем.
Она недовольно покачала головой.
– А мама?
– Мама умерла.
Старуха кивнула и грустно уставилась в пол.
– У тебя есть дети?
Герман отрицательно мотнул головой.
– Жена-то есть?
– Жена есть.
– Почему же детей нет?
– Она не может… после аборта. Нам тогда казалось, что не время. Мы еще женаты не были…
Зоя Ильинична хмыкнула, достала из рукава скомканный платок и вытерла глаза.
– А мама как? – снова спросила она.
Герман вздохнул.
– Тетя Зоя, у меня все нормально. Я скоро улетаю. Секретная миссия. Но вам я смогу об этом рассказать. Все-таки получается, что на данный момент… вы самый близкий мне человек. – Старуха кивнула и приготовилась слушать. Кажется, приободренная оказанным доверием, она смогла мобилизовать последние остатки разума. – Я должен спасти человечество, как бы нелепо это ни звучало.
Она встала и засуетилась.
– Сейчас, подожди, мне нужно внести это в записи.
Последние годы тетя Зоя писала родословную семьи. Это и была ее Работа.
Спустя секунду она появилась с желтоватым листком, вдоль и поперек исписанным крупным детским почерком. Некоторые строки, как успел заметить Герман, состояли из обрывков фраз и даже отдельных слов: «работал на мануфактуре», «жил», «учился». Расчистив место на столе, она приготовилась записывать.
– Земля в последнее время нуждается в новых ресурсах, – сказал Герман, не зная сам, что на него нашло, с удивлением слушая свой баритон с грустинкой, похожий на голос актера из какого-то хорошего советского фильма. – Мы все знаем, что запасы воды, нефти, газа, продуктов питания – не бесконечны. Кроме того, растет опасность угроз от плохой экологии и метеоритов. Нам нужен запасной аэродром.
Он взял пряник и задумчиво отгрыз крошку. Зоя Ильинична продолжала слушать его, затаив дыхание.
– Я был выбран орденом иоанитов для совершения этой миссии.
Тетя Зоя быстро что-то записала.
– Суверенным Военным орденом госпитальеров святого Иоанна Иерусалимского Родоса и Мальты? – переспросила она.
Герман кивнул:
– Полет в сторону Сириуса состоится уже тринадцатого октября. Исход его не ясен. Это очень опасная миссия. – Тетя Зоя испуганно глянула на Германа. – Но кто-то должен взять ее на себя.
– На чем же ты полетишь?
– Одноместный космический корабль «Зигфрид», оснащенный скафандрами нового типа – «Грани».
– Грани? Конь Зигфрида.
– Наверно.
Она снова что-то записала. Герман наклонился и открыл портфель, который принес с собой. В нем была стопка бумаг. Он положил ее на стол.
– Вот, тетя Зоя. Я бы хотел, чтобы вы отдали это отцу. Тут записи. Мои видения, откровения, наброски романа. Все это может оказаться бесценным в будущем. Помните, как вы попросили меня поклясться на Дельфийском оракуле, что я не предам свой дар? – Она нежно улыбнулась, склонила голову, вспоминая. – Я не предал. Это же было где-то здесь, да?..
Зоя Ильинична приняла архив Германа, встала и засеменила в гостиную. Герман двинулся за ней. Он хорошо помнил то место. Именно здесь маленький кудрявый Пророк читал стихотворение про зайца. Альбом с семейными фотографиями, который листал в тот момент отец, все еще лежал на столике рядом с креслом. Та же красная пыльная штора тряпицей висела на окне. Кажется, с тех пор тетя Зоя не передвинула ни одной вещи.
Из гостиной Третьяковская зашла в небольшую спальню, где концентрация ментола была самой сильной. Она заботливо уложила архив племянника под стол, где были свалены и ее собственные исписанные листы.
– Удачи вам, – сказал неопределенно Герман, имея в виду не только ее работу, но и некое всеобщее будущее.
Прежде чем выйти из гостиной, он на секунду остановился.
«Белый заяц пускай не заметен в снегу, – прошептал, вспоминая слова. – Но позже – по следам его ты все поймешь».
На кухне лежал оброненный тетей по-осеннему желтый лист. Пока она возилась в спальне, он прочитал самую последнюю ее запись:
«Антон из Петербурга стал космонавтом. Он должен спасти человечество благодаря ордену иоаннитов».
Три
– Герман, хорошо, отлично, мне очень понравилось, что ты именно так, с достоинством, без какого-то надрыва все это говоришь, но надо бы ритма добавить. Чуть бодрее. – Петр сидел на небольшой стриженой полянке в режиссерском складном кресле, по-американски закинув ногу на ногу, и шевелил мини-сапожком Hugo Boss. Говоря, он быстро забрасывал в рот элементы сухой смеси (кешью, миндаль, лесной орех, сухофрукты), лежавшей на блюде, которое принесла и поставила на маленький столик не поднимающая глаз горничная в похожем на школьное коричневом платье, кокошнике и фартучке. – Кто ты, Герман? – Пророк пожал плечами. – Ты уверенный в себе, позитивный космонавт. Ты Ричард Брэнсон! Не забывай, это немного шоу. Тебя должно переть. Больше драйва! Сейчас этого по-прежнему нет.
В отличие от Третьяковского Петр излучал энергию: встал, вытер ладони о штаны нового костюма от Пола Смита (с серебристым отливом и поганками на подкладке), прошелся перед фасадом своего кирпичного куба с большими окнами.
– Я делаю как могу, Петр.
Тот аж взвился:
– Прошу тебя, никогда этого больше не говори! Ты уже делаешь невозможное. И мы верим, что ты сможешь сделать еще больше…