Аналогичный мир - 2 (СИ)

Народу полно, но Владимира уже не видно. Эркин протолкался к выходу и пошёл к себе. Да, многие уже улеглись, но в некоторых отсеках ещё вовсю гуляли.
Женя с Алисой уже лежали и, похоже, спали, еда на столике была аккуратно сложена, а Владимир сидел на расстеленной постели и смотрел в окно, хотя в тёмном стекле мог видеть только своё отражение. Слабое, потому что свет в их отсеке уже выключен. Спали и двое на боковых полках напротив их отсека. Постель Эркина тоже была развёрнута. Эркин посмотрел на Женю, подтянулся и залез на свою полку. Стащил сапоги и после секундной заминки опустил их вниз под стол, рядом с черевичками Жени и ботиками Алисы. Смотал портянки и засунул их в сетку на стене, затем расстегнул пояс на джинсах и вытащил рубашку. Раздеваться дальше он не стал. За время жизни в лагере привык спать на простынях, да и не настолько тепло в вагоне. И наконец лёг, вытянулся на спине, натянув до подбородка колючее, чуть тоньше ковбойского, одеяло. И закрыл глаза. Ну, вот теперь действительно всё. Пронзительно закричал за окном гудок. Ну, вот и всё. Он ушёл, прорвался. Теперь уже Женя и Алиса в полной безопасности. Здесь им ничего не грозит. Мелко дрожала под ним полка, стучали колёса, где-то ещё пели, кто-то нудно и непонятно со слезами в голосе на что-то жаловался, а с другой стороны над чем-то смачно ржали. Но он всё равно слышал дыхание Жени и Алисы.
  
Кряхтя и постанывая, лёг Владимир. Кто-то, громыхая подкованными сапогами, прошёл мимо их отсека. Вагон успокаивался и засыпал.
* * *
Жариков закрыл книгу и откинулся на спинку стула. Время, конечно, позднее, и читано это уже многократно, но… всякий раз, когда так погано на душе, что не хочется жить, он берётся за эту книгу. И раньше это помогало. Но не теперь.
В дверь осторожно постучали. Жариков нахмурился: ему сейчас только этого не хватало, может, постоят и уйдут. Но стук повторился. Жариков обречённо вздохнул.
— Войдите.
И чуть не выругался в голос от удивления. Вошёл Андрей. Вот уж кого не ждал и не хотел видеть. Андрей стоял у двери, понурив голову.
— Ну? — наконец сказал Жариков.
— Иван Дормидонтович, — Андрей прерывисто перевёл дыхание, — я… я пришёл сказать… я не могу больше…
— Чего? — холодно поинтересовался Жариков, откладывая книгу. — Чего ты не можешь?
— Жить так.
В глазах Андрея стояли слёзы. Он явно старался сдержать их, не заплакать.
— Я знаю, за что вы на меня сердитесь, — Андрей всхлипнул. — Я знаю, я виноват. Новенький не при чём, это я всё придумал. Я хотел… Я хотел, как лучше… Я думал, это Новенькому поможет, ну, бояться перестанет. Он так боялся белых, этого… что ни о чём уже ни думать, ни делать ничего не мог. Он и в палатах поэтому не мог работать. Из-за страха. А этого… это же он Новенького на День Империи избил. Ну, я и подумал… Я виноват, я знаю. Я потом понял, что сам стал, как этот, как… как Большой Док.
До этих слов Жариков слушал относительно спокойно. Слезливые, по-детски лукавые объяснения, что не хотели, не знали, не думали, он за этот год выслушал немало и знал, что, в принципе, все эти слова отражали не раскаяние, а желание избежать наказания. Но вот последняя фраза… уже нечто новое.
Жариков встал и подошёл к Андрею.
— Ты это понял?
Андрей кивнул, отворачиваясь, и зажмурился, сдерживая слёзы.
— Ладно, — Жариков вернулся к столу. — Садись, поговорим.
Осторожно, словно по горячему или скользкому, Андрей подошёл к столу и сел, положив ладони на колени, понуро опустил голову.
Жариков ни о чём его не спрашивал, и он заговорил сам:
— Я не знал, что он сын Большого Дока. Знал, что он Новенького на День Империи мордовал, а на Хэллоуин его арестовали, ну, в тюрьме у него крыша поехала, и его сюда отправили. Я… — Андрей стал перемешивать русские и английские слова, — я думал, он — обычный беляк. А Новенький и так… жил-дрожал, а его увидел… такой ни одну сортировку не пройдёт.
— Что-что?! — перебил его Жариков. — Ты это чего несёшь? Какие ещё сортировки?!
— Нет, Иван Дормидонтович, это… это не то, я понимаю, сейчас их нет, но… я же видел таких, их убивали. И Новенький таким становился. А сейчас… понимаете, он увидел, что беляк боится, его боится. Что он не слабее беляка. Он… он себя человеком почувствовал.
— Увидев страх другого?
— Да. Я понимаю, что вы о нас думаете, но это так.
— Вам тоже это было надо? — спросил Жариков.
Андрей поднял голову и твёрдо посмотрел ему в глаза.
— Мы видели их зависимость от нас. А на Хэллоуин увидели и страх. А кое-кто и в заваруху увидел, и ещё раньше… бывало. Да, это так. И… нет, не только это, — Андрей тряхнул головой. — Не только, нет. Мы же видели, понимали, нас спасали, лечили, но… нас. Попали к добрым хозяевам. Бывает. Редко, но бывает, повезло. Мы… мы оставались, кем были, рабами, спальниками, поганью рабской. Только потом, когда доходило, и тоже… нет, я путаюсь, простите. Я думал, Новенькому поможет.
— И помогло? — прикрывая иронией искренний и чуть ревнивый интерес, спросил Жариков.
— Да, — улыбнулся Андрей. — Он совсем другим стал, вы заметили? Он… он имя себе взял. И не Новенький теперь, а Новиков, Александр Новиков, Алик. И учиться начал всерьёз. Да, — Андрей нахмурился, — ему помогло, но… но я потом понял, это, ну, что я сделал, это тоже… по-рабски. Я таким же получился. На слабом силу свою показываю. Я же сильнее, ну, беляка этого. И вот получилось, что я… придумал и на человеке… нет, он получился материалом для меня. Я когда это понял… — у Андрея расширились глаза, — я спать теперь не могу, всё думаю. Иван Дормидонтович, что мне теперь делать?
— Ты сам эту кашу заварил, — Жариков и боялся перегнуть палку, и не мог сдержать накопившуюся за эти дни горечь, — сам и расхлёбывай.
— Я не знаю, — вздохнул Андрей. — Может… может, мне пойти к нему, извиниться…
— Думаешь, он примет твои извинения? — спросил с интересом Жариков.
Андрей снова опустил голову.
— Да, вы правы, Иван Дормидонтович, я для него… раб, он меня и слушать не станет, или подумает, что это вы мне приказали.
— Что приказал?
— Ну, прощения попросить, — Андрей невесело улыбнулся. — Нас всегда заставляли прощения просить, на колени вставать, руки им целовать, сапоги… все мы так… в ногах у них навалялись. Вы же помните, мы и здесь первое время так же… просили.
Жариков кивнул. Он помнил эти мольбы о пощаде, милостивом прощении. Не все, правда, вели себя так, но… Жариков встал и пощупал чайник. Чуть тёплый, надо подогреть.
— Сейчас чаю попьём.
— Спасибо, Иван Дормидонтович, — Андрей потёр лицо ладонями, взъерошил пальцами волосы, вздохнул. — Я не знаю, что мне теперь делать, как мне жить дальше.
— А остальные что говорят? — осторожно спросил Жариков.
— Они не знают, — просто ответил Андрей. Так просто, что Жариков понял: это правда. — А узнали бы, сказали, что молодец, всё правильно, жалко мало врезал. А если ещё узнают, что он сын Большого Дока… — Андрей даже головой покрутил.
— Как же вы с такой ненавистью к белым работаете в палатах? — спросил, садясь к столу, Жариков.
— Так это же совсем другое, — Андрей искренне удивился его вопросу. — Это же русские. Они защищали нас. Мы это понимаем. И… и не пристают они к нам, — Андрей сделал выразительный жест, от которого Жариков невольно покраснел. — Мы для них не спальники, и не рабы даже. А как они к нам, так и мы к ним. Я уже даже не замечаю давно, что они белые. Будто… будто мы одной расы. Только цвета другого, — и смущённо улыбнулся. — Ахинею несу, да?
— Да нет, не такая уж это ахинея, — задумчиво ответил Жариков.
  
Андрей вздохнул.
— Я вот Чаку завидовал, что он сумел отомстить. За себя, за других. А я… и вот попробовал. И только мне же хуже.
Жариков встал, выключил чайник и стал накрывать на стол. Андрей молча смотрел, как он ставит тарелку с печеньем, чашки, разливает чай…
— Сахар сам клади.
Андрей кивнул, пододвинул к себе чашку, обхватил её ладонями, будто замёрз, и тихо, устало повторил: