Аналогичный мир - 2 (СИ)

Охрана пропустила Жарикова без вопросов и проверок. Люди здесь опытные: лица запоминают сразу, всё замечают и если надо, то и остановят, и документы проверят, и обыщут. Если это действительно надо.
Рассел сидел в своей излюбленной позе у окна, когда лязгнул замок. Он слез с подоконника и шагнул к двери. Уколы? Нет, доктор. Что ж, это намного лучше.
— Здравствуйте, Шерман.
  
— Здравствуйте, доктор.
Обмен достаточно вежливыми и достаточно равнодушными улыбками. Рассел сделал короткий приглашающий жест к столу. Заняли обычную позицию напротив друг друга.
— Как вы себя чувствуете?
— Спасибо, доктор, неплохо. Сплю хорошо, — Рассел помедлил, повертел незажжённую сигарету. — Можно спросить?
— Да, разумеется.
— Эти парни, что приходят делать уколы, спальники… вы ведь это сделали специально, доктор. Зачем?
Жариков не спешил с ответом, и Рассел стал отвечать сам.
— Зачем вам моё унижение, доктор? Ведь именно этого вы хотите, не так ли? Я не могу понять: зачем? Хотя… сломать человека, подчинить его не через физическое, а через нравственное страдание. Это понятно. Но цель… — Рассел пожал плечами и замолчал.
— Инъекции они делают хорошо?
— Да. Вполне квалифицированно. Как вам удалось их так… выдрессировать?
— Вы употребили не тот глагол, — Жариков смягчил слова улыбкой. — Обучить.
Рассел дёрнул головой.
— Нет. Дело в том, что спальники панически боятся врачей. И особенно всего того, что связано с процедурами. От одного вида шприца… — он не договорил и махнул рукой.
— Почему?
— Вы, — Рассел твёрдо посмотрел ему в глаза, — вы ведь знаете. Вы прочитали те книги.
Он не спрашивал, а утверждал. Жариков, сохраняя доброжелательную улыбку, кивнул. И Рассел продолжил:
— Деформация сперматогенеза построена на инъекциях, весьма болезненных. Это формирует стойкий рефлекс. Отрицательное, ещё лучше болевое подкрепление всегда эффективнее. Наказание, — он усмехнулся, — всегда значимее награды. Вы ведь это знаете, доктор, а про рефлекторные реакции и их формирования не мне вам объяснять.
— Да. В чём-то вы правы. Но болезненный характер деформации в литературе не упомянут.
— Этому не придавали значения, — буркнул Рассел и закурил.
— Скажите, Рассел, ваш отец в своих исследованиях применял анестезию?
— Нет, — помимо воли Рассела в его голосе прозвучала отчуждённая горечь. — Он предпочитал естественную реакцию. Эксперимент должен быть чистым, — Рассел поглядел на Жарикова и энергично замотал головой. — Нет, доктор, он не был садистом. В клиническом понимании. Он… он — учёный, для него наука, научные интересы были превыше всего. Он не причинял страданий просто так, из прихоти. Он… — Рассел смял сигарету. — Я думаю, он даже не замечал чужих страданий. Если они ему не мешали.
Жариков кивнул.
— И ваших?
— Да, — Рассел резко встал, прошёлся по комнате и снова сел. — Учёный должен быть жёстким. Без жёсткости… мягкотелому в науке делать нечего.
— Жёсткость или жестокость? — мягко уточнил Жариков.
— Да, — Рассел тряхнул головой. — Вы правы, доктор. Я думал об этом.
— И что же? — искренне поинтересовался Жариков.
— Я не могу найти эту грань. Вернее, она между теорией и её применением. Открытия, ставшие основой оружия… Это наука, великолепная наука. И смертоносное применение. Разве учёный несёт ответственность за использование результатов своего труда? Тем более… всё может стать оружием. Мастер изготовил, нет, создал, великолепную хрустальную вазу. В пылу ссоры ревнивый муж ударил этой вазой жену по голове и убил её. Ни ваза, ни её творец не виноваты. Тем более, что ваза сама погибла, разбившись о глупую головку. Разве не так? Оружие и его применение — это деяния других людей, и ответственность должны нести они.
— Скажите, а были… отказавшиеся создавать то, что потом использовали, как оружие? — задумчиво спросил Жариков.
— Слабаков везде хватает, — пожал плечами Рассел. — Были, конечно. Некоторые, — он насмешливо фыркнул, — до самоубийства доходили. До попыток. Откачивали и ставили лаборантами. Либо ты работаешь в полную силу добровольно, либо тебя заставят это делать необходимым принуждением.
Жариков с интересом отметил, что интонации сменились, стали… заученными. Или внушёнными. Даже лицо изменилось, стало малоподвижным. Кажется, приближаемся к блокам. Надо чуть-чуть отступить.
— Да, проблема использования открытия и ответственности — очень интересна. Я знаю одного молодого человека, он любит рассуждать на подобные темы, его бы это заинтересовало.
— Вот как, — Рассел улыбнулся, снова став прежним. — Хотя… Об этом только и рассуждать в молодости. Пока нет личной ответственности.
— А как решал эту проблему ваш отец?
Рассел по-прежнему с улыбкой пожал плечами.
— Для него этой проблемы не существовало. Для него была только наука. Всё остальное… где-то там, отдельное, несуществующее, воображаемое. Допустимо, если не мешает. Для науки отец жертвовал всем.
— И вами? — грустно спросил Жариков.
Рассел запнулся, замер.
— Откуда… — он судорожно сглотнул, — откуда вы это знаете?
— Свидетели есть всегда, — пожал плечами Жариков. — Живы люди, помнящие вашего отца, слышавшие о нём.
— Вы говорите об объектах? Спальниках?! — догадался Рассел. — Да, конечно, отец много работал в питомниках, но об этом они знать не могли!
— Знали другие и говорили при них, не стесняясь, — просто объяснил Жариков.
— Да, я должен был это сообразить, — кивнул Рассел, — но я не думал, что это… что это настолько известно. Чёртовы болтуны! Да, всего не предусмотришь. Ни черта не знают, не понимают, но треплются, не думая, о чём, и не глядя, при ком, — он вдруг выругался и тут же виновато улыбнулся. — Извините, доктор, но… но мне бы не хотелось об этом, сегодня я к такому разговору не готов.
Рассел смотрел на Жарикова с таким же умоляющим выражением, какое он видел у парней. Да, сына доктор Шерман ломал, ломал, как спальников, телохранителей… всех. Здесь вполне явно не просто блок, а с замещением. Запомним, но пока трогать не будем.
Лязгнул замок. Оба вздрогнули и обернулись на звук. Солдат придержал дверь, и в камеру вошёл, катя перед собой столик с приготовленным инструментарием, очень серьёзный Крис. Но, увидев Жарикова, он улыбнулся. Радостной приветливой улыбкой. И Жариков улыбнулся в ответ.
— Больной Шерман, — серьёзно, даже строго, сказал по-английски Крис. — Приготовьтесь к процедуре.
Жариков кивнул охраннику, и тот вышел, закрыв за собой дверь. Рассел поглядел на Криса, Жарикова и пошёл к кровати. Крис очень деловито и тщательно приготовил шприц и стал набирать из ампулы прозрачную жидкость. Жариков старательно сохранял серьёзное лицо. А Крис, держа в одной руке иглой вверх шприц, а в другой смоченную спиртом вату, повернулся к Расселу.
— Больной, готовы?
Рассел, лежащий на кровати ничком со спущенными штанами, отвернулся к стене. Крис ловко сделал укол и вернулся к столику.
— Не вставайте. Ещё один, — смена шприца и повторение процедуры. И уже по-русски, глядя на Жарикова: — Иван Дормидонтович, ну как?
— Отлично, Кирилл. Ты молодец, — улыбнулся Жариков, тут же повторив сказанное по-английски.
Крис расплылся в счастливой улыбке и покатил столик к двери. Стукнул в косяк костяшками пальцев, и охранник открыл ему дверь. Жариков кивнул солдату, и тот опять оставил их вдвоём.
Рассел встал, оправил одежду. Взял сигарету, отошёл к окну и закурил.
— Ну как, доктор? Насладились моим унижением? — он старался говорить язвительно, но вышло жалобно.
— Вы считаете положение больного унизительным? — спокойно ответил вопросом Жариков.
  
Рассел стоял, прислонившись спиной к окну, и быстро нервно курил.
— Вы не хотите меня понять или…? Хотя, действительно… Скажите, весь этот цирк с медиком-спальником, неужели это для меня?
— Это не спектакль, Шерман. Они работают в госпитале.
— Кем?!