Аналогичный мир - 2 (СИ)

Первые фразы почти по Уставу, вожжи всегда лучше отпускать постепенно.
Шофёр прибавил скорость, искусно вписав машину в поворот. Михаил Аркадьевич улыбнулся. С кем бы без него Тромб ни ездил, но квалификации не только не утратил, а даже похоже кое-что и приобрёл.
— С кем тренировался, сержант?
— А что? — улыбнулся Тромб. — Заметно? У нас в хозяйстве ещё зимой, даже… да, перед капитуляцией парень один прибился. Из бывших рабов, — Михаил Аркадьевич заинтересованно кивнул. — Машину водит… как бог. Ну и… потренировал нас. И меня, и остальных.
  
— Значит, как бог, — улыбнулся Михаил Аркадьевич, — сильно сказано, Рыгорыч.
— Так правда же, Михаил Аркадьевич. Оформили его вольнонаёмным. И работает. Хороший парень. С заскоками, правда. Но у кого их нет?
— Тоже правда, — согласился Михаил Аркадьевич. — Значит, из рабов?
— Да, негр. И вот ведь интересно. Так, с кем из бывших ни поговори, такого нарасскажут, таких ужасов распишут… А этот — нет. Да и по нему видно, что не бедствовал особо. И выучили его, а это ведь запрещено было. А он грамотный, представляете?
— Совсем интересно, — подбодрил его Михаил Аркадьевич. Но и в самом деле интересно. Второй случай. Ларри и… — Как его зовут?
— Парня-то? Тим. А пацана, он пацана подобрал, усыновил, Димом. Тим и Дим. Смешно.
— Большой пацан?
— Да нет, Михаил Аркадьевич, лет семь, а может, и меньше. И самому Тиму и четвертака ещё вроде нет. Так сначала он и, что грамотный, скрывал, и пацана от нас прятал. Потом перестал.
— А заскоки у него какие?
— Ну так, кто без них. Да и нормально всё у него сейчас, — Тромб негромко рассмеялся. — Он слова боится.
— Слова? Как так? И какого?
— Situation. Да-да, Михаил Аркадьевич. Скажешь при нём по-английски, ну, нормальная ситуация, так он затрясётся весь, глаза сразу дикие, или столбом станет.
— И сейчас?
— Нет. Застынет так, постоит секунд пять, будто ждёт чего-то, и опять нормальный. А по-русски когда он и не дёргается.
— Интересно, — задумчиво сказал Михаил Аркадьевич. — Очень интересно. Он сам пришёл?
— Ну-у, и да, и нет. И сам, и позвали. Один из наших на дороге застрял. Мотор раскрыл и возится. А он подошёл и помог. Так с ним на базу и приехал. Ну, и остался. Война, считай, уже кончилась, засылать к нам незачем, да и не заслали бы раба. Приглядывали, конечно, за ним первое время, проверили, как положено, а летом он уже на доверии был. Может, отдохнёте пока?
— Да, пожалуй.
Михаил Аркадьевич откинулся на спинку и прикрыл глаза. Да, действительно водить Тромб стал лучше. И почему-то из всех накопившихся новостей решил рассказать именно об этом? Но очень интересно. Грамотный шофёр. Боится слова «ситуация». Неизвестно, когда и для чего понадобится, но и самому интересно, и просят обратить внимание.
Бурые осенние поля, корявые деревья с редкой жёлтой листвой вдоль дороги. Эркин смотрел и не видел их. Значит, больница, исследование… да, тогда точно конец. Двадцать пять лет — срок спальнику. Всегда знал это. Ещё с той первой сортировки…
…Ему пять лет.
— Ну-ка, наклонись. А вот так ногу поднимешь? Коленкой к уху. Ну, хорош.
Смеющееся румяное лицо, круглые очки. Он удивлённо смотрит снизу вверх на этого беляка. Так его ни разу ещё не смотрели, не командовали.
— А теперь разведи ноги, шире, ещё шире и нагнись. Ай браво! И улыбнись. Нет, смотрите, интересный какой экземпляр.
— Да, — соглашается второй, постарше, но тоже в очках. — Иди сюда.
Он послушно подходит, встаёт на указанное место. Сильные мягкие пальцы пробегают по его телу, всего обшаривают.
— Согласен. Очень интересен.
— А может, лучше на племя?
— Ну… не думаю. Как спальник он будет доходнее. Отправляйте.
И первый, похлопывая его по ягодицам, смеётся:
— Запомни, раб. Тебе ещё двадцать лет жить. А всего двадцать пять. Ну, благодари.
И он целует эти облапавшие его руки, решившие его судьбу…
…Всё. Он и так прожил лишний год. Двадцать пять лет закончились первого января. Тогда он этого не заметил. То ли ещё в имении был, то ли уже брёл со всеми. Да и неважно. Не жизнь это была. Жить начал с марта. Да, это было в марте. Женя так говорила. Женя… Ничего у него не было. Одна Женя. Не уберёг. Сказал тогда ей, что самого страшного, что могло, нет, что могли с ним сделать, у него не было. Ни разу его на «трамвай» не сажали. Ни одну по приказу не снасильничал. И как накликал. На Женю. Не уберёг. Даже лёгкой смерти у Жени не было. И у Андрея. Андрей поверил ему, а он… А что он мог сделать? Значит, что? А ничего. Всё теперь.
Золотарёв приоткрыл глаза и посмотрел в зеркальце на спокойное, даже… отрешённое лицо. Вот так-то, парень. Сейчас тебя и с другой стороны подёргаем. И с третьей. И начнём так… Он покосился на Свиридова, и тот сразу поймал его взгляд.
— Проснулись, майор? Как спалось?
— Да, спасибо, сержант, всё отлично. Теперь и утро можно начинать. Останови-ка вон там.
— Принято.
Свиридов прижал машину к обочине и остановил. Золотарёв вышел и огляделся. Удачно.
— Вылезай, парень, — сказал он по-английски и сразу по-русски: — Выводи его, сержант, — и опять по-английски: — Оправка.
Эркин вылез из машины уже увереннее — шофёр только слегка придержал его за локоть — перешагнул через канаву и встал спиной к русским.
— Смотри, какой стеснительный, — сказал за его спиной по-русски Свиридов.
И по-русски же ответил Золотарёв.
— Ему есть чего стесняться.
Эркин насмешливо улыбнулся: если они думали, что наручники помешают ему справиться с застёжкой, то просчитались. Рабов при долгих перевозках тоже выводили на оправку, не снимая наручников. Это в рабских штанах неудобно, а к застёжке он привык. При общих оправках, если в паласной форме, то спальники управлялись быстрее остальных рабов. Эркин застегнул джинсы, но продолжал стоять, глядя перед собой.
— Иди сюда, — позвали его по-английски.
Он медленно повернулся и пошёл к ним. Они оба стояли у машины и ждали его. Оба курили. Эркин остановился в двух шагах от них, но ни головы, ни глаз не опустил, смотрел между ними.
— Готов? — Золотарёв улыбнулся получившейся двусмысленности, понятной только ему и Свиридову. Многие ломались именно здесь, когда вместо закономерной пули — а для чего ещё остановка в безлюдном месте? — вдруг жизнь… Многие, но… но не этот чёртов индеец.
За эти дни Эркин похудел и осунулся, его лицо потеряло плавную округлость, выступили скулы и желваки в углах рта, резче обозначились индейские черты.
— И чего тебе дать? Покурить или поесть? — спросил Золотарёв, уже чувствуя, что ожидаемого не случилось.
Спросил и нахмурился: таким презрительно-равнодушным осталось это строгое чеканное лицо.
— Ну, как знаешь, парень, — сердясь на себя, слишком резко бросил Золотарёв. — Тогда залезай.
Когда Эркин занял своё место, Золотарёв выплюнул и растоптал окурок.
— Поехали.
Свиридов кивнул и сел за руль. Подождал, пока Золотарёв сядет рядом и захлопнет дверцу, и мягко стронул машину. А не ладится что-то у майора, так что надо потише и понезаметнее, а то… не ровен час…
Им вернули всё. Кроме оружия. Нет, автоматы, патроны… на них они и не рассчитывали. Ну, кольты и пистолеты… в принципе тоже понятно. Но пояса, кобуры, портупеи… Это могли бы и вернуть. Но… Фредди предостерегающе посмотрел на Джонни: не начал бы качать права. Чёрт с ними, хотя жалко, конечно, хорошая кожа, пригнано всё, обмято, но… им время дороже. Справки, удостоверяющие их незапятнанность, расписаться в ведомостях за справки, что претензий не имеют, за вещи…
— А грузовик? — спросил Джонатан, придерживая рукой ведомость.
  
— На штрафстоянке, — равнодушно сказал сонный дежурный. — Расписывайтесь.
Джонатан расписался, и им достаточно вежливо указали на выход, не высказав пожелания новой встречи.
Уже на улице Фредди с отвращением провёл ладонью по щеке.
— Я в парикмахерскую.
— Успеешь, — Джонатан с наслаждением закурил. — Сначала на стоянку.