На Литовской земле (СИ)
Глава 16
Дела насущные
Вальный сейм великий Литовский. Так официально назвали это мероприятие. И даже для того, чтобы утвердить его, пришлось потратить несколько вечеров. Быть может, вопрос именования сейма, который позволит литовским магнатам покончить с Люблинской унией, и был важен, однако посвятить ему я лично много времени не мог. Как и остальные высокопоставленные заговорщики. Мы занимались вопросами войны в первую очередь, потому что важны для нас были именно они.
Сбор шляхетского ополчения, теперь уже никто не звал его на польский манер посполитым рушением, шёл медленно, и набирать удавалось куда меньше, нежели рассчитывали самые пессимистичные среди нас. Постоянные воззвания к мелкопоместной шляхте, которые писали не только Радзивиллы, но и Ходкевич на правах великого гетмана литовского, не давали особого эффекта. Конечно же, и Острожский не оставался в долгу, однако шляхтичи с его земель не верили в нашу победу и предпочитали оставаться дома или же вступать в коронную армию, чтобы не лишаться наделов и застянков. С богатых, далеко простирающихся владений князя пришли считанные десятки воинов, приведя с собой малые хоругви выбранцов, которые тут же сбивали в полки и принимались натаскивать бою на пиках или стрельбе из мушкетов и аркебуз.
Катастрофически не хватало артиллерии, а та, что была в нашем распоряжении не шла ни в какое сравнение с государевым нарядом, к которому я привык и какой помнил князь Скопин. Меня, да и остатки личности князя, очень сильно удивило, что в Речи Посполитой каждый, кто мог себе это позволить, имел собственную артиллерию, покупая пушки. Литейных заводов, чтобы самим их делать, магнаты не заводили, а вот приобретать орудия за границей через Пруссию, Курляндию и Семигалию им никто не мешал. Теперь вся она оказалась в нашем распоряжении, как и пушки со стен поддержавших мятеж литовских городов. Вот только последние мало годились для полевого сражения, лишь для осад, слишком тяжелые и громоздкие, да и снимать их со стен то ещё удовольствие. Конечно, когда возникла острая необходимость, как в битве при Гродно, их сумели снять достаточно быстро и установили на позициях вовремя, однако теперь, чтобы вернуть обратно на стены, пришлось очень много работать, и насколько мне известно, работы эти не завершены до сих пор. Поэтому обходились частными батареями магнатов, а этого оказалось очень мало, да и сами пушки очень уж разные оказались по качеству и калибру. И не было у меня такого толкового артиллериста как Григорий Волуев или Слава Паулинов, которому я мог бы поручить разобраться со всем этим нарядом. Поэтому на пушки я в грядущем сражении не особенно-то и рассчитывал. Поддержат нас — и слава Богу.
— У нас своих канониров и нет считай, — развёл руками Ходкевич, когда мы в очередной раз обсуждали проблемы артиллерии. — Всё на немцев полагаемся.
— А откуда им взяться? — усмехнулся Радзивилл-Сиротка. — Шляхтичи, даже самые бедные, этому учиться не желают, да и негде у нас. Не из холопов же готовить канониров.
Тут я снова вспомнил дворянина Волуева, который конному бою предпочитал именно пушечное дело, и отлично держал оборону в Царёвом Займище против многократно превосходившей его численно, да и качественно, что уж греха таить, армии Жолкевского. Под Смоленском и в Московском побоище он, командуя всем нарядом, не подвёл войско и показал себя с наилучшей стороны.
* * *Ослабление власти Варшавы почувствовали и в Пруссии. Причём не только в Кенигсберге, но и в Бранденбурге. По дороге из Варшавы курфюрст Бранденбургский Иоганн Сигизмунд неожиданно отправился прямиком к Вильно, якобы с целью навестить родственницу свою, невесту князя Януша Радзивилла, чтобы разорвать их помолвку и забрать её у недостойного жениха. Но на самом деле всё обстояло несколько иначе.
— Я прибыл на сейм, — заявил курфюрст, которого представил мне князь Януш. — Ни о какой помолвке и речи теперь быть не может и не только потому, что ты, Иоганн, — мы говорили по-немецки и имена наши курфюрст произносил на этом же языке: тогда вообще так было принято, — поднял мятеж. Насколько я понимаю, тебя можно поздравить.
— Рано ещё, — отмахнулся польщённый осведомлённостью Иоганна Бранденбургского о его семейных делах князь Радзивилл. — Сколь раз уже доктора говорили, что будет радость в нашем доме, но нет, обходила стороной.
— Пускай Господь дарует вам сына, — пожелал курфюрст, — и не будет нужды в помолвке, о которой мы сговаривались с вами.
— Однако она дала вам славный повод приехать в Вильно, — заметил я.
Курфюрст глянул на меня с огромным удивлением. Так обычно и бывало, когда малознакомые люди понимали, что я хорошо говорю по-немецки, а значит понимаю всё, что они при мне говорят. Я этим уже не раз пользовался, частенько не раскрывая знания этого языка, но сейчас мне требовалось поговорить с курфюрстом и таиться я не собирался.
— Да, — кивнул быстро оправившийся от первого удивления Иоганн Сигизмунд, — повод весьма убедительный.
Вот только тёзка твой из Варшавы в него ни за что не поверит, однако и высказать ничего не сможет. Разрыв помолвки, которой пускай как будто и не было, между персонами вроде князя Радзивилла и курфюрста Бранденбургского, без личного визита обойтись никак не может. Иначе это уже прямое оскорбление, а возможно и повод к войне, а уж устроить лихой налёт на Прусское герцогство, куда пока не совались лисовчики и прочие примкнувшие к ним охотники из полунищей шляхты, можно устроить в любой момент. Желающие пограбить богатые земли его в очередь выстроятся как только услышат новость о таком рейде.
— И что же привело вас в Вильно на литовский сейм? — поинтересовался я, сделав акцент на слове литовский. Времени разводить политесы не было. Нужно решить ещё сотню дел, причём большую часть их надо было переделать ещё вчера.
— Справедливое замечание, великий князь, — обозначил меня ровней курфюрст, хотя почти уверен, признаёт он меня только на словах, — однако литовское дело может стать не столько литовским, сколько общим, если вы понимаете о чём я говорю.
— Как раз таки общему делу мы собираемся положить конец на сейме, — ответил я, — если вы понимаете о чём я говорю.
Намёк более чем прозрачный, ведь в Пруссии, регентом который был Иоганн Сигизмунд, как и его родное герцогство Бранденбургское, были вассалами Речи Посполитой и таким образом входили в то самое общее дело, которым руководили из Варшавы.
— Более чем отлично, великий князь, — кивнул Иоганн Сигизмунд. — На том же сейме я собираюсь объявить о разрыве ленной присяги по отношению к королю Сигизмунду Польскому и провозгласить свободу Бранденбурга и всей Пруссии.
— Не рановато ли? — покачал головой Сапега. — Ход конечно хорош, и он поможет нам во время сейма перетянуть на свою сторону сомневающихся и колеблющихся, однако всё же может сейчас оказаться не ко времени.
— Я согласен с канцлером, — добавил я. — И считаю открытое неповиновение и разрыв присяги преждевременными. Вас же, дорогой брат, — все правители братья, и я решил сделать ещё один шаг навстречу, проверить, ответит ли мне курфюрст Иоганн любезностью, — объявят изменником и лишат регентства в Пруссии. А вы уверены, что там найдётся достаточно ваших сторонников, чтобы удержать власть?
Формально правителем Прусского герцогства был невменяемый Альбрехт Второй, страдающий с детства слабоумием. За него правили те самые оберраты, которых уже поминали на наших советах. Иоганну Сигизмунду удалось добиться регентства над безумным правителем. Вот только все понимали, стоит ему объявить о независимости, он тут же лишится регентства, пускай и почти формального, ведь без разрешения из Варшавы даже приехать в Пруссию не имеет права.
— Неповиновение Польскому королевству, — заявил он, — позволит мне нанять несколько рот ландскнехтов и поможет навести порядок в Пруссии, чтобы стать вам верным союзником.
— Не успеете, — покачал головой несостоявшийся пока свояк курфюрста, князь Януш Радзивилл. — Оберраты тоже наймут людей, денег-то у них не меньше вашего, а то и побольше будет, и в Кенигсберге вас встретят и угостят так, что мало не покажется. Этак вы не только герцогом прусским не станете, но и Бранденбурга лишитесь. На него-то у Жигимонта Польского быстро найдётся наместник.