Однажды ты пожалеешь (СИ)

— Привет…
— Привет. Рад познакомиться, — трясет тот его ладонь.
Я смотрю на это без интереса. Гораздо увлекательнее наблюдать за тем, как Платон Осадчий укладывает руку на плечо своей девушке, садясь рядом с ней.
В его движениях — забота. В том, как он слушает ее, — забота, забота, забота.
Они вместе чуть меньше года. Она вся такая… приятная. Не только внешне. И я умудряюсь не испытывать к ней никаких эмоций — ни плохих, ни хороших, а это редко бывает. Это значит, что она в самом деле абсолютно нейтральная, что, на мой взгляд, огромный талант; правда, бывают таланты и получше.
  
Заботливость не стала препятствием для ее парня, когда он пустил в свой рот язык другой телки, с которой я застукала его неделю назад на парковке этого же заведения.
Я сохранила его секрет в тайне по одной причине — мне гораздо интереснее наблюдать за тем, как Платон мучается, находясь от меня в зависимости. Корчится, не зная, как я себя поведу. Вот что действительно весело!
На веранде все столы заняты. Для компании, к которой мы подсели, соединили целых три. Кто-то из присутствующих активно пиарит это место, поэтому мы бываем здесь регулярно.
— Привет. Ты Диана? — обращается ко мне парень, которому Данияр только что пожал руку.
Я перевожу на него взгляд. Он дружелюбно меня рассматривает, но дружить с ним я не собираюсь.
— Я сегодня не знакомлюсь, — отвечаю я ему.
Он смеется, но в его глазах сомнение — он не уверен, шучу я или нет, поэтому его веселье быстро заканчивается.
— Эм-м… — произносит он. — Тогда попробую в другой день…
— Я не знакомлюсь с понедельника по воскресенье, — сообщаю я с улыбкой.
— Не кусайся… — интимно произносит мне на ухо Дан, так, чтобы слышала я одна.
Я веду плечом — его губы задели кожу, это щекотно.
Я замолкаю лишь потому, что прикосновение его губ к моему уху толкнуло по позвоночнику мурашки и я на пару секунд забыла, как говорить.
— Это Диана, — обращается он к парню. — Это Семён…
Я поднимаю руку и шевелю в воздухе пальцами, приветствуя нового знакомого.
Кивнув, парень возвращается на свое место, а я ловлю на себе взгляд напротив.
Брюнетку, которая на меня смотрит, зовут Алина Толмацкая, и она отворачивается сразу, как я замечаю ее внимание в мой адрес.
Я не ленюсь усмехнуться.
Она появилась в этой компании год назад вместе с девушкой Платона и сразу прижилась. Ее родители — врачи. Она отшила все предложения перепихнуться от присутствующих тут парней, так что теперь ее рассматривают как девушку для серьезных отношений.
Но она ни с кем не встречается.
У нее тело с настоящей грудью, в отличие от меня, и прекрасная репутация. Я не пытаюсь искать причину того, что Алина раздражает меня одним своим присутствием. Она раздражает. И я принимаю это как факт. Разумеется, я не ставлю ее об этом в известность, гораздо приятнее делать вид, что ее вообще не существует.
А еще она влюблена в моего парня.
Алина смотрит на него голодными глазами, и если кто-то здесь этого не замечает, то врет. Они знают. Все.
Она смотрит на него, слушает его.
Боюсь представить, что в ее фантазиях Осадчий вытворяет. Целует ее? Трахает? Языком или пальцами?
Дура.
Я отворачиваюсь.
— Народ, — объявляет Платон. — Я всех приглашаю на день рождения. Локация та же, что и в прошлом году.
— А когда у тебя, напомни? — кривляется кто-то из его друзей.
— Я тебя стукну — сразу вспомнишь.
— Опасный ты… — отзывается тот.
Встав из-за стола, Семён перемещается на другую его сторону и падает на диван рядом с Толмацкой. Забрасывает руку ей на плечо и ласково спрашивает:
— Расскажи, что ты прочитала в последнее время?
— Книгу про физика, который ищет способ вернуться назад во времени, чтобы спасти жену, — проговаривает она без запинок.
— Вау, — констатирует ее собеседник. — Понравилось?
— Да, — пожимает Алина плечом.
— Что именно понравилось?
— Элементы научной фантастики…
Их диалог привлекает всеобщее внимание, в том числе моего парня. Он слушает про элементы научной фантастики, и, когда до Толмацкой это доходит, она начинает чесать пальцами колени и больше улыбаться.
— Как книга-то называется? — интересуется у нее Осадчий.
Алина поднимает на него взгляд и смотрит в течение секунды.
— «Время между»... — произносит она тихо, глядя ему в глаза.
За столом становится тихо, как будто этот контакт между ними — нечто священное. Волшебство в чистом виде, долбаная магия, которую страшно спугнуть. Даже вновь прибывший Семён прекратил смеяться, повинуясь стадному рефлексу.
Повернув голову, я смотрю на Данияра и говорю:
— Я хочу в бар.
Он разрывает с Толмацкой зрительный контакт — смотрит на меня в ответ. Его рука возвращается на мою ногу. Дан проводит пальцами от коленки выше, прежде чем накрыть бедро. Нежно.
— Прямо сейчас? — спрашивает Осадчий.
— Да.
— Давай через десять минут, — ищет он компромисс.
— Тогда приходи через десять минут…
Я порываюсь встать с его колен, но он перемещает руку мне на талию и сжимает. Я тесно влипаю грудью в его грудь, наши лица становятся ближе. Запах туалетной воды, которую я ему подарила, проникает в мой нос. Ему идет этот аромат, идет его коже. Мне нравится запах его тела. Вкус тоже нравится. Дан скажет то же самое в отношении меня. Он попробовал меня на вкус еще до того, как лишил девственности. Это был мой первый в жизни оргазм…
Я знаю, что в этот момент Данияр даже не вспомнит то, что только что услышал. Не вспомнит о том, кто это произнес. Прямо сейчас он напрочь забыл о том, что Алина вообще существует.
— Стой… — произносит Дан с медленной улыбкой.
Он встает, толкнув меня вверх.
Прижимаясь к моей спине и обняв руками под грудью, он продолжает меня толкать, теперь уже вперед.
За столом по-прежнему тишина, нас провожают взглядами.
Я бросаю мимолетный взгляд на брюнетку Алину, и его достаточно, чтобы увидеть злость в ее устремленных на меня глазах, в ответ на что я просто-напросто отворачиваюсь.
  
Глава 4
 
Я не употребляю алкоголь. Пробовала несколько раз. Давно, как только паспорт получила. Это было из любопытства, упрямства, от злости. Никакого удовольствия я не испытала, ведь в голове клеймом выжжено лицо матери, когда она напивается.
Глупая улыбка, от которой меня тошнит.
Если на ее лице это выражение, значит, скандала не миновать. Так было раньше, и сейчас ничего не изменилось.
Ни-че-го.
Я ненавижу видеть ее такой. Ненавижу, ненавижу. Ненавижу.
В детстве я боготворила дни, когда мать была самой собой. Настоящей. Я так хотела эти дни, у меня вырастали крылья, когда они наступали. Я в эти дни была счастлива. И ненавидела те, когда мать прикладывалась к бутылке. Меня охватывал бессильный гнев. Мне хотелось плакать, хотелось ее ударить…
Рука Данияра сжимает мою ладонь, пока мы идем к бару. Он сплетает наши пальцы в замок. Этот замок расслабленный, свободный. Ненужный здесь, посреди этой веранды, где много пространства и оно не забито людьми, так что угроза потеряться для нас отсутствует, но Дан всегда хочет держать меня за руку.
— Два безалкогольных мохито… — просит Осадчий, положив на бар локоть.
Я останавливаюсь напротив, занятая тем, что пытаюсь выгнать из головы мысли о матери. Я упираюсь взглядом в поверхность барной стойки, когда перевожу взгляд на Дана — он за мной наблюдает.
Я никогда с ним свою семью не обсуждаю, он бывает в моем доме по праздникам. Поздравляет… их. С днем рождения, Новым годом и так далее.
Я встряхиваюсь, чуть задирая подбородок.
  
Осадчий смотрит. Протягивает руку и касается. Гладит мой подбородок большим пальцем, говоря:
— Мне нужно отцу дать ответ.
Удовлетворение, которое я испытала минуту назад, поставив на место его поклонницу, испаряется.
Я напрягаюсь, но не хочу, чтобы Дан об этом знал. Напрягаюсь, потому что сейчас мой парень так просто не отстанет…