Вехоть
Хьюго Борх
Вехоть
Хьюго Борх
* * *«Страх, всегда связанный с эмпирической опасностью, нужно отличать от ужаса, который связан не с эмпирической опасностью, а с трансцендентным, с тоской бытия и небытия».
«Не вызывай то, чего не можешь подавить»
«Если потусторонний мир существует, то он вовсе не освобожден от страданий».
1. Ночь. Ведьма рядом
В ту зимнюю ночь я насмерть перепугала соседей истошным воплем. Орала как резаная…, не передать словами. Стояла глубокая ночь, но соседи подоспели сразу и со всей дури тарабанили в дверь. Правда, их стук раздался уже после того, как осиплость голоса накрыла меня, и я открывала рот, ну, как рыба, выброшенная на берег…
В квартире я осталась одна, отца в прошлом году похоронили, а мать уехала на похороны своей тетки, умершей на хуторе под Тамбовым.
Что тетка умерла, маме сообщили родственники. Тетка не имела детей и так вышло, что кроме мамы одинокую старушку похоронить было некому.
Известно было, что баба Варя в конце жизни подвинулась рассудком, надевала на себя старинные крестьянские платья из сундуков, ходила за огородами с охапкой травы, раскладывала везде нарезанные тряпочки, шептала, руками махала и называла себя Авенией. Чудила, как могла. А что за имя Авения, – я не знала.
…А началось все с того, что я проснулась той ночью вся мокрая от пота, – два одеяла не в счет, я под ними зимой всегда сплю. Комната сжалась надо мной и стояла духота, – дверь приоткрытая не в счет, – но там, в коридоре – темнота была со странными очертаниями. Всмотрелась – что-то не то. Глаза протерла, зыркала туда, а темнота будто надувалась, сдувалась, и шевелилась, как куча листвы под ветром.
– Мамочки! Там кто-то затаился.
Напрягаю зрение. Ничего не видно.
Но я понимаю, там кто-то стоит…, там нечеловеческое что-то.
Аморфное существо, и оно шевелится, и одна его круглая конечность торчит в проеме между дверью и косяком. В потемках толком не разглядеть, но на уровне человеческого роста будто клубок шерсти размером с голову торчит и не движется. У меня тремор. Вот тогда я и заорала.
На стук подошедших соседей, пулей спрыгнула с кровати, броском очутилась под дверью, глянула в глазок – соседи из пятьдесят первой квартиры, пожилые супруги. Открыла.
Они – сонные, злые, с подозрением:
– Кто у вас так орет?
– Да это я перепугалась, извините.
– А кто там у тебя из-за спины выглядывает?
Оглянулась – никого.
– Скажи своим гостям, чтоб не орали так.
– Ну да, скажу…, – а сама думаю: «кому скажу»???
– Вот-вот…, тогда и прятаться за спину не надо будет. А то смотрите, полицию вызовем.
Закрыла дверь на все замки. И с разбега в кровать. Сижу. Смеюсь над собой. Спрашиваю у себя: «Что, купила билет на вторую серию фильма ужасов?»
Сердце колотится, как после трехкилометровой дистанции бега, сердце просто из груди выскакивает. Дрожу и дышу как спринтер после забега. Аж в груди закололо.
Опять то же ощущение, как до прихода соседей: кто-то стоит в проеме между дверью и косяком. В потемках не видно, но снова на уровне человеческого роста вместо головы у существа – клубок шерсти.
Схватила концы одеяла, натянула до шеи. Напрягаю зрение. Глаза болят от темноты. Картина не меняется. Я будто взглядом удерживаю то, что передо мной, чтобы оно не двинулось в комнату. Это ни человек, ни кошка и ни собака.
Существо ночью проникло в квартиру. Как же я, дура, забыла запереть? Да нет! Я ж соседям открывала – двери были на запоре.
Дура, дура такая.
Лежу, мокрая вся, – как в ванной лежу. Конечности онемели. В ушах звенит. Во рту пересохло. И ком с груди поднялся к горлу.
Страшно.
Как нашла в себе силы, не знаю. Осипшим голосом лопочу:
– Кто ты?
Никакой реакции. Жду, боюсь сейчас накинется на меня, а я неподвижна, я беззащитна.
– Кто ты?
Опять ответа никакого. И почему-то кажется, дед это мой. Но его похоронили уже. А с чего решила, что дед? Бородища у него была такая густая, как клубок шерсти. А еще звук такой появился, как в деревне слышала, когда он со скотиной управлялся. А дальше стук копыт, будто плеткой кого-то стегают, и даже стон такой слабый, далекий. А иногда от плетки деда ребятне доставалось.
– Дед, ты? Дед! Признайся, не пугай.
А сама думаю, что ж я такое говорю мертвому человеку.
Оттуда никакого ответа. Тишина гробовая. Да и дед в могиле, как он ответит?
– Пошла отсюда, тварь! – шепчу как змея, забравшаяся в амбар, на мышь.
Смотрю – черное пятно приобретает очертания маски, надетой на голову. Да, голова не стандартная, уродливая у этого шутника. Что это?
Я затряслась, как в лихорадке.
Собрала всю ярость и злобу. Заорала на него еще раз! И впервые подумала, нет ли рядом чего-то для защиты, вдруг существо начнет приближаться?
Решила: спрыгну с кровати и рвану в дверь. И шторы на окнах, когда ложилась, успела задернуть. Вот дура. Еще раз крикнула, да где там…, крик не получился. Какое-то шипение кошки, которой наступили на лапу.
Надо орать. Надо. А как? Голос сорвался, – уже не узнаю, а самой страшно, услышала бы от кого-то – на месте бы описалась. А еще говорят, что я вылитая Китнисс Эвердин, помните персонаж из книг Сьюзен Коллинз «Голодные игры»?
Если за дело взяться как Китнисс, то бабке несдобровать. А может дождусь, и тварь исчезнет.
Голова кружится. Мне не до шуток. Меня тошнит, и колит в животе, и тянет в туалет, – как врач говорил: «позывы к дефекации». Вот-вот, такие позывы, хоть на стенку лезь…
Слышу: звонят в дверь, а встать-то боюсь. Да и кто звонит, неизвестно. Может, снова соседи, хоть глянуть в глазок…
Страх, что забыла запереть дверь? Нет, дверь то заперта, раз звонят в звонок. А вдруг призрак звонит в дверь? Бывает такое?
Недавно у подруги бабка умерла, и в день похорон ей в дверь позвонила. «Ты видела бабку?» – спрашиваю. «Нет, – говорит, – но знаю, она была». Проговорив эти слова, подруга еще минут десять просидела белая, как простыня и в оцепенении. С таким видом не обманешь.
…В коридоре вроде огонек засветился. Свеча загорелась в коридоре, на полу. И вокруг свечки ходит бабка сумасшедшая в том самом длинном белом платье. Замечаю нарост у нее на носу, толщиной с палец, – именно такой был у бабы Вари. У этой сумасшедшей, забравшейся в мою квартиру, пучок травы в зубах, и кружится еще она вокруг свечи. Разглядела одежду. Окантовка платья в кружевах, напоминающих изображения лягушек. Видны обе ноги, – так, одна, вторая…, третья? У старухи три ноги, что за черт? Одна, вторая, третья, четвертая… Четыре ноги.
Мне нетрудно определить, что ведьма стоит на четырех ногах, – действительно, на четырех. И в чем я хочу себя переубедить? Четыре ноги, покрытые шерстью. Бабка с ногами, как у козы, да еще на одну прихрамывает. Это ведьма.
Потянулась к светильнику на тумбочке, да руку отдернула, вдруг еще что-то разгляжу… А вдруг. Боюсь ноги на пол спустить… Ах ты, ах! Еще нашариваю на тумбочке телефон. Маме! Срочно маме.
– Мам! Мам! Ты слышишь? К нам ведьма забралась. В коридоре сидит. Ведьма в коридоре. Мне страшно.
У мамы, как назло, проблемы со связью, она ничего не разобрала, – я перезвонила, ору ей в микрофон, она не слышит, только я расслышала ее: деревенские старухи собрались у гроба. Старуха в гробу в белом платье с лягушками…
Вдруг голос мамы пробился с телефона, и я услышала ее, будто она рядом:
– Доча, спи. Бабушку хорошо подготовили, обмыли. Нарядили в одежду, как завещала, из ее сундука. Лежит в белом платье, как живая. Она сама на похороны все сложила. Лежит. Ну прямо живая. Ну, куколка.