Имя моё - любовь (СИ)

  
Глава 5
 
Каждый день я гуляла все дальше и дальше, чувствуя, как тело начинает набираться сил. Прогулки, ежедневный физический труд и сон делали свое дело: я начинала чувствовать себя здоровой и сильной. Дети больше не были мне в тягость, да и, проводя со мной столько времени, научились слушаться.
Беспардонная Таис вроде чуть больше встала на мою сторону: начала тайком повторять за мной мои банные процедуры, за что была бита матерью. Мужчины были нейтральны и, казалось, просто ждали весны. Вся их жизнь сводилась к ежедневному одинаковому труду и сну. Со мной иногда говорил Кир.
  
В очередной день, когда Бартал запряг лошадь в сани и уехал в лес по сильно просевшему, а потом подмерзшему снегу, мы с Киром кормили живность.
— Как ты думаешь, Жак может оказаться живым и вернуться? — тщательно обдумав вопрос, спросила я.
— Сказали же, что его закопали там. Вместе с остальными солдатами, — сначала Кир говорил нехотя, но потом его будто прорвало. Ему словно хотелось поделиться своим мнением. — Молодой король не больно умен был. Если бы его дядя не забрал трон, то и нам пришлось бы воевать.
Я долго молчала, ожидая, что Кир продолжит, но тот замолчал. Прекращать этот диалог было ни в коем случае нельзя.
— А правда: лорд, что покупает детей, продает их потом, как воинов или на съедение медведям?
— Как воинов, правда. А вот про медведей… сам не видел, а значит, не знаю. Врать не стану. Только вот никого в его деревне нет из наших, — Кир многозначительно цыкнул.
— Из ваших? Это кого? — уточнила я.
— Возле замка живут те, кого он привез сюда, когда король Стефан занял престол вместо молодого короля. Стефан дал ему эти земли. Люди приехали с ним. Никто не знает, что творится за стенами этого страшного места. Только вот известно, что гонцы от него объезжали все земли и велели не убивать нежеланных детей. Хоть здоровых, хоть уродов. Он обещал давать за них пятьдесят золотых.
— Телка так дорого стоит? — не удержалась я.
— Зима. Осенью будут дешевле. Да и снега было так много, что везти ее издали не смогли бы. А люди в округе знают, что все равно нам придется купить. Вот и загнули цену, — Кир сплюнул и продолжил скидывать сено с сеновала, ловко орудуя деревянными трехрогими вилами.
— Значит, мой сын там не голодает? — зачем-то спросила я.
— Не знаю, Либи, — он остановился и посмотрел на меня с жалостью.
День стирки я запомнила на всю жизнь. Дома была баня в прямом и в переносном смысле. Дверь не открывали, чтобы помыться и помыть детей. Воды на полу было столько, что мы ходили по ручьям. В трех корытах женщины стирали вещи, тут же мыли детей, а потом мылись сами. Потом я помыла полы, и мне велели идти на свою лавку и отвернуться. Помылись мужчины, и мне снова пришлось затирать полы. Но плюсы были — дома стало свежее. Правда, сырость никак не хотела покидать помещение, и пару дней было отвратительно. Мокрая спина и голова от влажности, плохо спящие и чешущиеся дети.
К моменту, когда все по новой начали пахнуть потом, стало сухо. Я продолжала мыться ночами. Со мной теперь мылась и Таис. Она лично поделилась со мной страшной тайной Фабы о мыле. Оно было, но его берегли на лето. Считалось, что зимой замараться негде. Жутко вонючие, замерзшие куски она хранила в большом сундуке в холодном тамбуре. Мы научились мыться так, чтобы никто не заподозрил нас в воровстве. Просто намыливались каждый раз разными кусками, и они все оставались примерно одинаковыми.
Оказалось, что у семьи были еще овцы и козы. Тогда я поняла, где пропадал часто Бартал. Под горой был еще один дом. Меньше, но с хорошим загоном за стеной. Он обогревался вместе с жилищем. Я не понимала, какого черта все жили в такой тесноте, если был дом. Пока не узнала, что это дом мой и моего мужа, а также моего сына, которого продали. Поднимать крики и воевать с ними я точно не могла. Жить отдельно мне просто никто бы не позволил, да и запасов у меня нет. Дрова из леса я точно не привезу сама и даже не срублю ни единого дерева.
В один из сон-часов я дошла до того дома. Из трубы шел дымок. Бартал прямо перед обедом сходил и затопил печь. Я проследила его прямо до дверей. С горки хорошо видна вся эта ложбинка между высокими соснами.
Дверь была заперта на засов. Неужели они не боятся, что кто-то залезет туда и сворует овец или вещи? Я с трудом открыла засов, аккуратно вошла, и в тамбуре меня встретила та самая собака, что и в первый день возле дома. Вот отчего она так радовалась. Эта собака жила у нас!
— Милая, я-то думала, ты нас бросила, а ты вот где! — я присела и потрепала ее по загривку, а псинка, изгибаясь восьмерками, лизала мне лицо, — Я приду еще и принесу тебе что-нибудь.
Прошла в теплую часть. Такая же печь, стол и лавка. Малюсенькое оконце с толстенным матовым стеклом, плохо пропускающим свет. За печью небольшая комната с простецким высоким настилом, пара табуретов и две большие корзины с тряпками. Рассмотрев, я поняла, что это приготовленные пеленки. Сердце заныло. Девочка ждала этого малыша, готовилась к его рождению! Когда узнали, что ее муж умер? Явно до его появления. И свекровь решила сжить ее со свету. А тут такая вот засада с коровой?
Корзина должна была стать люлькой для младенца. Я посидела там несколько минут, пытаясь понять, как Либи жила, не обижал ли ее муж. Потом встала и пошла к выходу. Еще за одной занавеской была маленькая комнатка с грубым лежаком и пара деревянных, окованных железом сундуков. Я открыла один и обнаружила там платья, отрезы ткани и платки.
— Какого черта они хранят это все, не позволяя мне это носить? — сказала я вслух.
— Это мое приданое, — голос от двери испугал меня не на шутку. Это была Таис.
— Таис, но это ведь мое, — словно надеясь, что хоть в ком-то здесь проснется стыд, ответила я.
— Ты больше никто нам. Так сказала Фаба, так сказала моя мать, — совершенно без каких-либо эмоций ответила девочка. — Пойдем, а то матушка тебя всю исполосует за то, что ты пришла сюда.
Девочка спокойно вышла. Я за ней. Получается, теперь мне нужно бояться только одного: что у меня пропадет молоко. Как сказала Сирена, дети без молока будут болеть и могут даже умереть.
— Альби орал все время. Все молоко пил Фред, — словно пытаясь добить меня по дороге к дому, сказала Таис. — Пока Фред не напьется, его тебе не давали, так ведь? — девочка озорно улыбнулась, словно говорила о пустяках.
— Но он еще маленький и ему мало надо, — подыгрывала я, пытаясь дать понять, что я в курсе всего, что было. Картинка понемногу собиралась.
— Но все равно он кричал, а ты плакала и плакала без передыха. Не ела. И сказала, что замерзнешь на улице. Два дня сидела у печи привязанная.
Я понимала, что ненавидеть ребенка просто бесчеловечно, но я ненавидела эту девочку всем своим сердцем. Я представляла только одно: как я уйду, а они будут сходить с ума без молока, пытаясь накормить детей кашей на воде. Хотя детям пора бы уже перейти на твердую пищу. Молоко содержит все необходимые вещества, заменяющие антибиотики и множество других лекарств. Здесь же, кроме трав и воды не было ничего. Заболей и будешь валяться в горячке до самой смерти. Хорошо, если без сознания.
Я желала им всем всего этого. Потом меня отпускало и становилось стыдно. Но вот в такие минуты я не боялась даже Бога.
Фаба мучилась со своим давлением очень часто. Я предположила, что их травы для заварки не сильно полезны для нее. Я мало в них понимала. Знала только душицу и зверобой. Еще Иван-чай, который заваривала в своем дачном домике, когда больше ничего не было. Они же пили крепкий, как смоль, действительно бодрящий чифирь.
  
Но я молчала, подливая ей в кружку чайку погорячее. Потому что пока она болела, дома никто не орал. Все боялись хозяйку и ходили на цыпочках. В эти дни я могла спокойно выспаться, обдумать свое положение и погулять.
Ранним утром, когда все еще спали, наверное, недели через три после того, как очнулась, лежа навзничь под ночным небом, постучали в двери. Заорала Фаба, и Бартал поторопился открыть. Я спала с детьми у печи и надеялась вырвать еще хоть несколько минут сна. Но это было не суждено.