Имя моё - любовь (СИ)

Сходив за угол, справила нужду, как могла, поправила одежду и набрала снега. Фаба растапливала печь. В доме было уже очень холодно. Особенно на моей лавке у входа. Ведро я поставила туда же, где оно стояло. Снег со дна рассыпался по полу. Хозяйка, завидев это, пнула по ведру с такой силой, что оно влетело в ножку лавки, вернулось к ее ногам и ударило по ним. Она заорала и, подняв деревянную бадью весом не меньше пяти килограмм, бросила ее в меня. Как я успела пригнуться, не знаю, но бадья просвистела над моей головой, сбила шторку в комнату Марики и упало прямо перед ее «ложем». Заорали дети. Кто от страха, а кто за компанию. Заорала третья баба, выскочила, чтобы понять, что произошло, и кинулась на меня. Я выбежала на улицу, пробежала по тропке вдоль дома и, увидев еще одну тропинку за угол, забежала туда. Там тоже была дверь, за которой был сеновал. В сено я и села. Слез снова не было. Как и сил. Это просто не могло быть правдой! Не могло и все!
  
— Иди, иначе она тебя за волосы притащит и побьет вдобавок, — мужской голос, последовавший за скрипом снега под ногами, заставил затаить дыхание. Это был тощий муж Марики, которого она называла Киром.
— У меня нет сил. Я хочу уйти. Скажите мне, куда идти? — шепотом спросила я. За закрытой дверью было тихо. Видимо, он ушел. — Понятно.
Я вышла и осмотрелась. Снег еще не валил сильно, но ветер гнал его по сугробам, заворачивая в поземку, поднимая ее в воздух. Чуть поодаль я увидела еще несколько таких же невзрачных построек, как и эта. Гористая местность, густые зеленые леса — все было сейчас как в молоке. Когда вдали кто-то завыл, по моей спине побежали мурашки.
Я прошла в дом и разделась. Сложила вещи на своей лавке и подошла к Фабе. Она что-то ставила в жарко горящую печь. Рядом было тепло. От этого тепла становилось даже сносно.
— За что ты меня так ненавидишь? — спросила я. Та опешила, замерла, поставила в печь котелок и медленно развернулась. Во мне было столько усталости и боли, что было плевать: побьет она меня или сразу задушит.
— Ты же гнилое отродье, Либи. Говорила я Жаку не брать тебя в жены, а он не послушал. И теперь, когда его нет, ты повисла на мне, — совершенно спокойным и от этого еще более страшным голосом ответила женщина.
— А мой ребенок? — совершенно не задумываясь, спросила я. В секунды, когда женщина с огромной выпуклой родинкой на скуле молчала, я обдумывала ее прежний ответ. У меня есть муж? Был? То есть я ее сноха?
— Ты совсем рехнулась, Либи? — вышла из-за занавески старшая дочь хозяйки.
— Сирена, поднимай своего Бартала. Скотина уже горло сорвала, орать за стеной. Кир поехал за дровами. Говорит, пурга начинается. Потом до леса не добраться будет. Пусть встает. Дел сегодня невпроворот, — Фаба обратилась к дочери, словно меня здесь и не было вовсе.
— Так что? Мой ребенок?.. — напомнила я о себе, глядя на Фабу и надеясь, что ее настроение не переменится.
— Мы же решили все. Зачем ты спрашиваешь? — Женщина взяла кочергу, засунула в печь и поправила котелок и горшок, стоящие там.
— Я на улице упала. Когда очнулась… не могу вспомнить, — придумывала я на ходу. Вариант с тем, что я живу где-то в другом месте, отпал после того, как я увидела себя в отражении стекла с улицы. Молодая светловолосая девочка лет шестнадцати. Темноглазая, темнобровая, с потухшими глазами и пухлыми детскими губами.
Даже в этом слюдяном окне я прекрасно рассмотрела черты лица, которые утром изучила пальцами.
— Иди помогай Киру. Некогда тут рассиживаться, — Фаба махнула на меня рукой. И по смене ее тона я поняла, что если продолжу, будет только хуже.
— Мне нужна одежда. Где моя одежда? — я села, давая понять, что не сделаю шага. Когда Фаба посмотрела на меня, я размотала шаль на груди и показала разорванный лиф платья.
— Марика, отдай ей вещи, — крикнула хозяйка дома.
— Еще чего, — огрызнулась та. И ребенок заорал снова.
«Неужели это мой сын? Но ведь он не младенец. А у меня столько молока», — подумала я.
— Быстро отдай ее узел. Или будешь кормить своих выродков сама! — заорала Фаба и вдруг схватилась за голову.
— Давление, — не задумываясь, сказала я, но та меня даже не слышала.
«Под утро погода поменялась с морозной на снежную, а значит, и давление, если она гипертоник, тоже пришло неожиданно. Сейчас для Фабы любой крик, как молотком по гонгу», — подумала я, продолжая сидеть, ожидая свои вещи.
Мешок вылетел из комнаты с таким размахом, что чуть не угодил на стол. Я подняла его и пошла к своей скамье. Спать на ней было неудобно. Лавка шириной сантиметров сорок, хорошо хоть стояла возле стены. Но за стеной был свинарник, и из щелей шел только холод. Ну и вонь, если лечь на правый бок.
Я вывалила все на пол. Нашлось: бывшее когда-то синим шерстяное платье со шнуровкой на груди, что-то похожее на одеяло, безрукавка, юбка и небольшая берестяная коробочка. Я открыла ее и выдохнула: там лежали толстые суровые нитки и иглы. Небольшие ножницы, деревянная расческа, в которой недоставало трети зубьев, и свернутый колечком черный, совершенно новый кожаный шнурок с узелками.
Как только на улицу ушел муж Сирены, которого хозяйка называла Барталом, я скинула с себя одежду и увидела под платьем ужасно грязную рубаху.
— И что, у меня даже смены нет? — не смотря ни на кого, спросила я.
— Нет у тебя ничего. Нищенка, попрошайка, — Марика вышла из-за занавески в рубахе и накинутой на плечи безрукавке.
— У меня есть молоко, а вот коровы я тут не видела, — сказала я так тихо, что услышать меня могла только она.
— Ах ты тварь, — завизжала Марика, кидаясь в меня моими грязными вещами.
— Закрой пасть или выгоню на улицу, — взявшись за виски, сказала Фаба и присела на лавку. — Отдай ей рубаху.
— Мама, — снова на своих визгливых нотах заорала Марика и получила очень точный удар ковшом прямо в скулу. Завыла, убежала за свою занавеску, выкинула оттуда грязную рубаху и принялась выть. В голос ей подвывал ребенок.
Я решила больше не отсвечивать. Чужую грязь надевать хотелось еще меньше. Решила позже постирать или хоть вывесить на улицу, чтобы просвежить. А пока быстро натянула платье, пришила к зипуну оторванные веревочки, осмотрела изорванный лиф снятого платья, оторвала от него рукава и намотала на голые ноги. Потом натянула сапоги. Стало приятнее, да и болтаться перестали.
— Неси солому, — услышав, что я вышла, сказал Бартал. Его я боялась тоже. Эта компания походила на семью из фильма ужасов. Каждый нес в себе какое-то сумасшествие и угрозу. И, как это обычно бывает по сценарию, самый спокойный в результате оказывался всегда самым страшным.
  
Глава 4
 
Бартал спокойно показал кусок старого покрывала, в котором носят солому и сено. Я поняла, как им пользоваться, и сходила раз пять с этим узлом на спине от сеновала до загона. Потом он принимал от меня ведро со снегом в дверном проеме, когда я набирала одно за другим, и, видимо, отнес меня в дом, когда упала без сознания.
Очнулась я на своей лавке. Все сидели за столом и ели. Орал младенец на руках Марики. Видимо, он меня и разбудил.
— Иди покорми его, — тихо сказала мне хозяйка дома.
— Я падаю от голода. Хотите, чтобы выронила его?
— Накорми его, потом поешь сама. Сколько влезет, — ответила она, теряя терпение.
Я взяла ребенка от пустой груди Марики. Та сунула ее в платье и принялась махать ложкой быстрее прежнего. Я прошла с ним в ее спальню. Когда она начала верещать, раздался рык Фабы, и все притихли.
Откуда в этом еле живом тельце берется молоко, я не понимала. Если считать, что я встала в восемь часов, то сейчас должно было быть часов одиннадцать. Меньше быть просто не могло. Зимой рассвет не начинается раньше.
  
Утром эти дети опустошили меня досуха, а сейчас, как только малыш принялся за грудь, из второй полилось рекой. В комнату один за другим прошла пара близнецов, залезли на кровать и принялись драться за вторую грудь. Становилось легче. Когда все трое уснули, я завязала шнуровку на платье, вынула из кармана расческу, с огромным трудом расчесала волосы. Вьющиеся, светлые, чуть ниже плеч. Завязала их полоской ткани, оторванной от тряпки, и вышла в кухню. Все пили из огромных глиняных чашек дымящийся отвар в прикуску с грязными от угля лепешками.