Имя моё - любовь (СИ)
Когда я, наконец, продала последнее наше изделие, рассчиталась за шерсть, и мы привязали мешки к санкам, стало темно.
— Давай заночуем на постоялом дворе, — предложил Кир.
Но я представила, как будет тревожиться и без того больная подруга, и настояла выйти прямо сейчас.
Даже по наезженной дороге идти было сложно: санки заваливались то на один бок, то на другой. Небольшой вес, но достаточно большой объем груза делал его страшно неудобным. Когда мы ступили на запорошенную тропу, ведущую от дороги в сторону нашего дома, было далеко за полночь.
Стук копыт вывел меня из размышлений. Я оцепенела, надеясь, что всадник проскачет мимо. Там, куда он направлялся, было всего шесть хозяйств, включая наше и дом Фабы.
— Поди, к вам едут от лорда, — предположил Кир и сошел с тропы, чтобы дать дорогу всадникам.
— Не должны. К нам верхом не ездят. Говори, если что, что я твоя жена, — предупредила я Кира.
— Еще чего! — хмыкнул он многозначно. — Марика, коли узнает, поедом меня съест за такие слова. Одно дело: на рынке, другое — здесь. Нет уж!
Всадники остановились прямо перед нами в самый последний момент. Дорожку освещала только луна, то и дело заходящая за набегающие тучки.
— Чего раскорячились? — голос мужчины был недовольным.
Я опускала глаза, ожидая, что отвечать станет Кир, и они проедут себе дальше.
— Да вот, везем с рынка шерсть. Простите, что напугали вас, — Кир и так был не самым смелым мужчиной, а тут при виде двух всадников, да еще и богато экипированных, и вовсе опешил.
— Постоялого двора не можем найти. Раз вы куда-то идете, значит, там есть укрытие? — голос второго был моложе, звонче, но и задиристее.
— Только дома, хозяйства нищие, господин, — ответил Кир, все еще пребывая в каком-то ошалении.
— Сколько верхом? — спросил старший.
— Верхом совсем быстро. От нас следы саней еще не замело. По ним и езжайте, — махнул он вперед, указывая в сторону наших домов.
Я сжала зубы, стараясь сдержаться и не замахнуться на дурака родственничка. Хорошо бы, если они отправились в большой дом Фабы. А если в наш? И кто это? И как теперь не бояться, что по нашу с Нитой душу эти всадники?
Я сдержалась, лишь фыркнув, и прибавила ходу. Казалось, силы теперь брались лишь из моей злости и только прибавлялись с каждым шагом.
Когда мы увидели темное очертание дома, из трубы которого валил дым, мне показалось, что прошло не меньше пяти часов. Хотя на деле не могло быть больше трех. Сани мы тащили вместе, и я чувствовала, что тяну не слабее Кира.
— Черт бы их подрал, — прошептала я, завидев двух лошадей у нашей коновязи. Понимая, что если Кир сейчас запрется к нам, а всадники начнут разговор, он может наболтать такого, что потом вряд ли их переубедишь, я погнала его, как только сани коснулись порога дома. В мутном окне заплясал огонек.
Кир хмыкнул, отвязал мешки, свалил их и вразвалку с санками пошел по заметенной тропе дальше, в свой дом.
— Ну, наконец-то, — прошептала Нита, открыв двери.
— Они спят? — в ответ прошептала я. В сенях заблеяла недовольная открытой дверью коза.
— Спят. Сбились с пути. Ехали в замок, но свернули не туда, — пояснила Нита. Хорошо, что дети уже спали к моменту, когда они завалились.
— Куда ты их положила? — уточнила я.
— На кухне. Они у печи расстелили свои плащи: они не то что наши, мехом подбиты, — Нита сжала губы и покачала головой.
— Когда обещали уехать? — спросила я, переживая, не услышат ли они утром детей. Благо малышня теперь по ночам не просыпалась. И если незваные гости уедут рано, то так и не узнают, что детей тут целый выводок.
— С первыми лучами солнца, — ответила Нита и тяжело вздохнула.
Первые лучи солнца сейчас начинают светить прямо в наше оконце, когда дети уже позавтракают и наиграются вдоволь. К первым лучам мы уже даем им парное молоко. Жаль, нет бутылочек, и приходится терпеливо поить из кружки или с ложки.
Я покачала головой и принялась загонять в дом Ниту, которая все еще тяжело дышала. Потом закинула в сени мешки с шерстью, отряхнула снег с обуви и рваного плаща, который хоть как-то защищал от ветра и снега. Тепло же давала длинная, связанная мною для походов куртка. Она пока была одна на двоих, но имела хороший зап а х, чтобы грудь не продувало.
Мешки я подвесила в сенях на стене. Стараясь не шуметь, аккуратно прошла в теплое, пахнущее кашей и маслом нутро дома. Нита тихо сидела на лавке, где лежал ее плащ. Видимо, там она и устроила себе место, отдав настил, где днем играют дети, гостям.
Я молча поела, осмотрелась, взяла свечу и пошла за печь. Нита тихонько улеглась на лавке, приставленной вплотную к печи. Я подумала, что так и не спросила у нее: видели ли они детей, знают ли о них?
Чуть подвинув сопящих и пахнущих молоком и тем самым детским чудесным запахом малышей, я улеглась и задумалась, как поступить. Но заснула в ту же минуту, как один из теплых комочков приполз ко мне и улегся на грудь. От его спокойного и ровного дыхания успокоилась и я.
Глава 32
Проснулась я от шепота незнакомых голосов. Сначала меня накрыла паника, но потом я вспомнила, что в нашем доме гости — те двое незнакомцев, встреченных на дороге.
Осторожно встала, сквозь тусклый свет от печи и свечи, пробивающийся через занавеску, рассмотрела спящих детей и выдохнула: никто из них тревожно не возился. Значит, еще есть время, пока они проснутся. Благо крохи не хнычут рано утром, и узнать, что они проснулись, можно, только заглянув за печь.
— Спасибо за то, что дали нам приют, — прошептал один из гостей, когда я, натянув платье и повязав на голову платок, скрывающий все мои волосы, вышла из-за печи.
— Нита покормила вас ужином? — тихо спросила я, мотнув головой в сторону подруги. Та уже хлопотала у печи, подкидывая дрова и ставя на огонь в очаге котелок.
— Да, хоть мы и отнекивались, хозяйка была добра к нам и накормила от пуза, — голос второго был очень молодым, даже почти детским. И я, присев на лавку, наконец, рассмотрела мужчин.
Молодому было лет семнадцать, не больше. Все еще по-детски пухлые щеки и светлые волосы наряду с заспанным лицом могли обмануть года на три. Коли я не увидела бы его вчера верхом, то посчитала бы сейчас, что пареньку лет пятнадцать, а то и меньше.
Старший не был старым. На его мужественном лице читался и опыт, и пережитые беды, и покой. Не больше сорока, в темных волосах проседь. Но она его вовсе не портит, а придает какое-то очарование мудрости, делает более статным. Небритое, как у всех здесь лицо, в отличие от молодого, свежее, будто встал он час назад. Этот гость уже успел умыться и исхитрился даже расчесаться.
— Я лорд Эвенс. А это мой сын. Нас послал король в замок лорда Лаверлакса, — получив миску с плохо разваренной кашей, наконец представился старший.
— О! Вы от самого короля! — пытаясь скрыть испуг за проявлением уважения, ответила я, глядя на Ниту. Та, похоже, побледнела. Хорошо, что было еще темно.
— Да, у нас есть дело к лорду, — важно ответил молодой, и лорд Эвенс молча растянул рот в улыбке. Я увидела в этом и гордость за сына, и терпеливость, несмотря на то, что другому родителю поведение паренька не понравилось бы и указало на неподобающее поведение сына, перебившего отца.
— Верхом вы скоро будете на месте. С тропы вам нужно повернуть на дорогу налево. А там каких-то пару часов и вы на месте. Снега не было ночью, и дорога еще годная, — затараторила я, давая понять, что выехать можно затемно.
— Да, Сида нам уже все рассказала, — лорд Эвенс мотнул головой на Ниту. Я выдохнула, поняв, что она догадалась не назвать свое имя.
Они быстро и с аппетитом поели, вышли на улицу, чтобы напоить лошадей, а потом снова вместе вошли в дом. Я надеялась только на одно: что дети не проснутся!
— Благодарим вас за ночлег, за приют и сытный ужин и завтрак, — важно сказал младший, а старший протянул мешочек. Судя по весу, там было немного. Я заметила, что Нита стушевалась. Тогда я протянула руку и забрала мешок. Поклонилась и, пожелав хорошего пути, проводила их из дому, борясь в сенях с козой, решившей, что ее тоже хотят выпустить на улицу.