Имя моё - любовь (СИ)
Мыло здесь делали из золы, бараньего жира и каких-то добавок, вроде выжимки из трав. Но это мыло мы видели редко. Хоть и оно пахло не великолепно, но простое для стирки, просто воняло кишками. Несмотря на всё это, мыться без мыла я не рисковала. Детей купали в такой вот мыльной воде, потом ополаскивали и смазывали особо трепетные места смальцем. Его здесь было предостаточно. На внутреннем жире жарили, смазывали все, что надо смазать. А кто-то кипятил жир с дикой травой, на вкус напоминающей чеснок, чтобы использовать потом вместо масла к кашам.
Кухня была мне недоступна, и не только из-за Ильзы или Севии. Девушки — кухарки просто не впускали никого в свою огромную парующую залу. Кухню я видела только когда во время обеда открывалась дверь, чтобы поварихи вынесли в нашу столовую очередной котел с пищей, или когда приходила с деревянной миской за смальцем. Тогда мне приходилось ждать, когда кухарка сходит в хранилище. Говорили, оно в подземелье, и там даже летом можно держать лед.
Вот куда мне хотелось попасть, чтобы узнать побольше об этом месте. Особенно мне нужна была та травка, коей нас поили, чтобы молоко не убывало. А оно у меня начинало иссякать. Или же дети становились взрослее и просили больше. Но сейчас и речи не было, чтобы накормить второго младенца.
А еще я ни разу не видела, чем кормят взрослых ребят. Алиф как-то пространно об этом рассказывал, но меня не покидало ощущение, что он просто недоедал. Сейчас он ел с нами и, по сути, привязан был к нашему крылу. Но то, как он прятал куски под рубаху, еще больше подкрепляло мои подозрения.
Очередной встречи с лордом я побаивалась, потому что казалось: он вот-вот наиграется и выгонит меня за стену, чтобы не разносила заразный дух перемен в его ладное и стабильное царство, кующее воинов и молчаливых божьих невест.
Во время прогулок я наглела все больше и больше: прикрываясь именем лорда, разрешившего мне ходить тут и разнюхивать, я дошла до большого овина. Пустого сейчас, но, как сказал дед, сидящий в тени и стругающий детали для телеги, полного овцами и козами, когда они возвращаются с полей.
Овечье молоко привозили в замок с тех же полей. Там же, на выгонах, частично делали и сыр. Вонючий и завернутый в бараньи шкуры, он хранился будто специально, просто под навесами, чтобы завонять еще сильнее или дотухнуть до того состояния, когда тухнуть некуда сильнее. Только тогда его спускали в холод.
Молоко и сыры были доступны тут всем. Коровы, в отличие от овец и коз, пасущиеся неподалеку, каждую ночь возвращались в замок. Они приносили с собой рой мух и оводов, запах навоза и трав. Их мычание говорило нам о скором закате, о времени, когда нужно собираться и возвращаться в темные стены замка.
К моменту, когда пришла пора встретиться с лордом, я уже наметила пути побега. Потому что если и бежать, то в начале лета, чтобы до холодов успеть найти хоть какое-то пристанище. А если не найти, то, может, и построить своими руками простенькую мазанку. Этот процесс я и сама видела: несколько человек возле овина мешали сено с глиной и чинили небольшой сарай.
Судя по всему, зимы здесь не такие уж и холодные. Но кроме быстрых ног и запаса еды, нужен был инструмент. Если мы с Нитой и сможем убежать, дети, которых мы прихватим с собой, станут отнимать на себя почти все время. Пока у нас есть молоко, мы кое-как сможем прокормить их, а потом… Потом я планировала увести с поля корову или хоть козу. Но пока плохо представляла себе этот день.
Тряпья можно собрать, но все это вместе с детьми, необходимым инструментом и запасами еды можно вывезти только на телеге. Мой пыл остывал в моменты, когда я начинала здраво мыслить. Одно дело шляться по лесам, деревням, выпрашивая помощь одним. Но совершенно другое — с младенцами. А свою «великолепную четверку», в состав которой точно входил мой сын, я оставлять не собиралась.
Смотря на парнишек, мерзнущих днем на плацу, а ночью в бараках, постоянно представляла и своего ребенка, который со временем становится похожим на нынешнюю меня. И сердце сжималось от боли и жалости.
Глава 19
Севия на мою просьбу привести меня к девочкам отреагировала так, словно я просила ее съесть жабу. В первую секунду она боролась с ненавистью ко мне, потом со своей беспомощностью, поскольку слова лорда здесь воспринимались буквально.
Молча она провела меня в соседнее крыло, где царил полумрак. Мне показалось на минуту, что мы входим в склеп. Три пожилые женщины прохаживались между столами, за которыми девушки шили что-то из непонятно откуда взявшейся здесь почти невесомой полупрозрачной ткани. Только потом я поняла, что они не шьют, а плетут это полотно. Тонюсенькое, невесомое воздушное кружево выходило из-под их пальчиков, и действо это походило на сказку.
Ни одна из девочек не подняла головы, когда мы вошли. А им было лет тринадцать — шестнадцать. Это же возраст, когда любопытно все вокруг, когда каждый звук привлекает твое внимание, вне зависимости от того, что это за звук. Природа девочек в этом возрасте неугомонна, как весенняя река. А здесь был склеп.
— Генриетта, — Севия с поклоном обратилась к одной из женщин. Генриеттой оказалась сморщенная, как весенний сморчок, с полупрозрачными глазами и тонкими губами старушка. Она была такой тонкой, что если бы не обернулась, я ни за что не поверила бы, что она стара. Широкий пояс охватывал тончайшую талию, спина была прямой, шаги ее неслышны и незаметны: она будто плыла по этому огромному залу.
— Севия? — удивилась наставница и зыркнула на меня. То, как она оценивает каждый сантиметр моего лица, а потом и тела, заставило сжаться.
Севия подошла ближе, взяла в свои ладони протянутую Генриеттой руку и поцеловала ее. Движения Севии были медленными, будто ей вовсе некуда было торопиться. В этот миг я поняла, что Севия очень хорошо знает людей, живущих в замке, знает правила: гласные и негласные, умеет подойти к каждому так правильно, что мне открылась, наконец, ее идея! Севия планирует занять место престарелой Ильзы. И мало того, уверена, что Севия приехала сюда из старого замка лорда и надеялась, что будет тут старшей. Я записала себе в память этот моментик и решила удостовериться в правильности этого заключения, прежде чем как-то использовать его против нее.
— Лорд дал разрешение этой…
— Я Либи, — решив не ждать, когда Севия донесет до этой кружевницы свое отношение ко мне и тем самым настроит против, перебила ее я, — я буду приходить сюда иногда, чтобы поговорить с девочками.
Вот здесь я, не поворачивая головы, краем глаза заметила, как одна из голов, опущенных к столу, поднялась. Светловолосая девочка моментально опустила голову обратно, но глаз не опустила.
— Зачем? — даже не пытаясь выглядеть более радушной, сухо спросила Генриетта.
— Мы с лордом хотим немного поменять жизнь в замке и хотим, чтобы у девочек был выбор…
После последнего слова Генриетта чуть не сожгла меня взглядом: глаза ее из светло-серых, почти прозрачных стали темными, как грозовая туча, несущая в себе град.
— Я не посмею ломать то, что строилось годами. Это дело начал отец лорда, и ему быть всегда. Дом Лаверлаксов никогда не переменит своего главного правила, — голосом диктора центрального канала телевидения продекламировала Генриетта и, казалось, с трудом держалась, чтобы не вытолкать меня взашей.
— Лорд позволил мне сам. И не вам решать, Генриетта, — не сдавалась я, сделав шаг в сторону столов. Генриетта встала на моем пути. — Или вы хотите, чтобы он сам пришел и объявил вам об этом?
Старушка выдохнула, плечи ее чуть опустились, но она продолжала держать позу.
— Сколько они вот так сидят? — я обвела взглядом зал и насчитала около тридцати учениц. Когда перевела взгляд на их наставницу, то прочитала в ее лице явное непонимание.
— Столько, сколько нужно. К обеду они закончат положенное и выйдут в столовую, — Генриетта держалась, как могла, и я видела, что она считает отвечать мне ниже своего достоинства.