Последнее фото

— Федор Степанович, если дух ваш свободен, то явите себя, — продолжил писатель, не глядя на своих гостей.
Петр Алексеевич же, наоборот, следил за ними не моргая. От неожиданности происходящего он совсем позабыл про дыхание. Все свое внимание сосредоточил на писателе.
— Явите же себя и воспользуйтесь моим телом, как куклой пользуется чревовещатель. Говорите моим ртом, смотрите моими глазами, слушайте моими ушами. — Голос Николаса стал тише.
  
Рефлексы жили по-своему, а потому независимо от желания Петра Алексеевича его рот открылся и наполнил легкие живительным кислородом. Вместе с этим наполнился и живот, и дверь со скрипом приоткрылась.
Старушка взвизгнула, но быстро собралась. Остроносый метнул взгляд в сторону шкафа. Николас нехотя приоткрыл глаз, посмотрел на дверцу. После чего вернулся в начальное положение.
— Он здесь, — бесстрастно сказал Николас, вернув все внимание на себя.
По широкому лбу Петра Алексеевича бежал пот. Отдельные капельки щекотали в области носа и левого глаза, но он боялся пошевелиться. Впервые за несколько лет он пришел к мнению, что живот можно чуточку убрать.
Внимание вернулось к писателю. Теперь его тело била дрожь, а зрачки в открытых глазах закатились. Он что-то бормотал, пока не пришел в себя. Однако собой быть перестал. Его хмурое лицо обрело умиротворенный вид, глаза широко раскрылись, а лицо растянулось в улыбке. Смотрел он на старушку.
— Сударыня моя, — не своим голосом заговорил писатель. — Авдотья Павловна, дорогая, как же я рад вас видеть.
Старушка что-то смущенно ответила и приложила к лицу белый платок. Николас повернулся к круглолицему.
— Братец, и ты здесь, вот же радость какая, представляешь, тут и мать встретил нашу, и отца. Правда, даже в раю он не перестал ворчать. — Улыбка стала шире.
Круглолицый замотал головой.
— Брат мой старший Федор, — начал тот, — не бросал ты меня в детстве ни разу, всегда наставлениями своими поучал, неужто ты после смерти своей ничегошеньки мне не оставил? — Голос круглолицего растекался, точно мед.
— Так ты же не обженился, братец, да детей не завел, зачем тебе мои сбережения? Куда уж лучше, если им Авдотья Павловна будет хозяйкой.
Остроносый сузил глаза, круглолицый заерзал на стуле, Петр Алексеевич прислонился к щели.
— Ты же не знаешь, брат мой, новости-то радостной: женюсь я, а сей уважаемый господин, что перед тобой, отец моей суженой. — Рука говорящего указала на остроносого.
Тот улыбнулся, отчего тонкие губы исчезли, обнажив два ряда желтых зубов.
Писатель в образе покойного Федора Степановича продолжил.
— Коли так дело обстоит, то завещание мне свое стоит изменить.
— Помилуйте, — начала старушка, но быстро осеклась и зарылась в помятый платочек.
— Только условие есть одно: если вы верите, что пред вами сам Федор Степанович, и верите в его новую волю, то скажите об этом, чтобы надежно закрепить вашим словом мое новое завещание.
Первым выпалил круглолицый, который с трудом сдерживал улыбку.
— Верю, батюшка мой, еще как верю!
Следом тихо прошептала свое «верю» Авдотья Павловна. И тут все старшему редактору стало понятно. Писатель-то мало того что рукопись в срок не сдает, так еще и дурит доверчивых людей. Явно он заодно с теми двумя мошенниками. Сейчас отдаст им все старушечьи сбережения, получит долю и будет таков. А что же делать этой бедной женщине, когда она загнана в угол? Петр Алексеевич возмущался, прячась в шкафу, но его смелости не хватало, чтобы остановить представление.
— Тогда слушайте волю мою. — Николас вытянул спину, отчего стал смотреть на всех сверху вниз. — Любви своей жизни, Авдотье Павловне, завещаю наш двухэтажный дом, в коем мы жили душа в душу и не знали невзгод.
Круглолицый кивал, явно понимая, что ему достанется куда больший кусок.
— Что же касается братца моего родного, то в знак свадебного подарка завещаю оставшееся. — Николас наморщил лоб, стараясь вспомнить все имущество старушки. — Лесное хозяйство с двадцатью работниками, мебельную фабрику, загородную дачу и… — Он явно что-то забыл.
— Сбережения, батюшка, которые вы в банке храните, — пролепетал круглолицый.
— Точно! И сбережения тоже отходят моему братцу…
Ноги младшего брата так и плясали под столом, оставалось дело за малым, чтобы старушка все официально переписала на него. Но Николас продолжил:
— Моему братцу Федору и тому замечательному молодому человеку, что позволил мне воспользоваться своим прекрасным телом, дабы озвучить волю мою, сбережения поделить меж собою в равных долях.
Вот подлец, подумал Петр Алексеевич.
— Что?! — возмутился круглолицый. — Мы так не договаривались!
От злости он вскочил, отчего стул упал. В этот же момент подскочил и остроносый и достал из-за пояса широкий кинжал. Старушка смотрела на них испуганными глазами.
Николас же остался спокоен.
— А как мы договаривались? — спокойно спросил он уже своим голосом.
Но ответа не последовало. Круглолицый понял, что выдал свой план, и теперь не знал, как поступить.
— Как я вам и говорил, Авдотья Павловна, все ваши призраки — это проделки младшего брата, который никак не мог смириться с тем, что ему ничего не досталось от вашего супруга.
— Вздор! — возмутился тот. — Никто не поверит вашим словам!
— Вы сами выдали наши договоренности, к тому же за разговором нашим следил коллежский секретарь Иван Алексеевич!
Петр Алексеевич не сразу догадался, что речь идет о нем. Писателю понадобилось еще несколько раз произнести выдуманное имя, хотя в отчество он попал, несколько раз. Нехотя, с тревогой внутри Петр Алексеевич вышел из шкафа и чуть было не поклонился. Благо Николас успел подхватить его под руку.
— Ваше благородие, вы все слышали и, надеюсь, все видели через щель в шкафу. — Писатель метнул взгляд на живот-предатель.
Редактор постарался его втянуть и расширить плечи.
— Именно так! — ответил он гордо, но больше ничего не произнес, боялся дать петуха.
— Ничего это не значит, — нервно заключил круглолицый.
— На самом деле значит многое, Кузьма. Как же я сразу в тебе змею-то не разглядела? — спокойно перебила его старушка.
Теперь она выглядела иначе. Ни тревожности на лице, ни слезинки.
Круглолицый оскалился, но понял, что проиграл, и спешно покинул комнату. Остроносый на прощание прошипел угрозы в адрес писателя и вышел следом.
— Вам теперь беда, — заключил Петр Алексеевич, — и мне, по всей видимости, тоже.
— Не переживайте. — Николас махнул рукой. — На одну угрозу больше. Разве есть о чем тревожиться?
— Тем более что внизу их уже ждут, — продолжила Авдотья Павловна.
— Тут вышло недоразумение, — начал оправдываться Николас, но старушка только улыбнулась.
— Работники лесного хозяйства, которых Кузьма пугал последние две недели, уж очень будут рады встретиться со своим призраком и на кулаках объяснить, что так поступать нехорошо. А что до вас, то не знаю, как благодарить.
Дама достала из сумочки несколько банковских билетов. Петр Алексеевич успел заметить купюру в сто рублей.
— Не стоит. — Николас положил ладонь сверху.
— Как знаете, — сказав это, дама пожала плечами. — Если нужна будет моя помощь, обращайтесь.
Николас улыбнулся, пожал даме руку и проводил ее до двери, после чего повернулся к старшему редактору.
— Так напомните мне, кто вы такой?
  
Глава 2
 
Весь путь до дома, где жил и работал Николас, они прошли пешком, чему Петр Алексеевич был не рад. Его и без того утомленные колени просили пощады. Он старался отговорить писателя и предлагал поехать в кибитке, но тот, ссылаясь на теплую погоду, такую редкую в весеннем Санкт-Петербурге, отказался.
  
— Адрес вы мой знаете, так можем встретиться там, — сказал Николас, когда уставший редактор вернулся к своему предложению. Но нет, страх, что писатель снова исчезнет, запрещал оставлять его одного.