Алчность

Она встретила сына весьма бурно: покрыла его поцелуями, суетилась вокруг него, взяла Джейми в отдел игрушек магазина «Хэродс», где разрешила покупать что угодно, затем повела в кино и в кафе. Но потом словно утратила к мальчику всякий интерес. Ему выделили комнату на третьем этаже, и теперь он проводил там почти все время. Рядом находилась комната его младшего брата, но Эсмонду было всего два года, и он, разумеется, был неподходящей компанией для молодого человека восьми лет от роду.
  
Джейми быстро понял, что ему не нравится здесь. Несмотря на кучу игрушек, он отчаянно скучал и хотел вернуться в деревню. Кроме того, жизнь в этом доме его утомляла — он постоянно не высыпался, ведь внизу почти каждый вечер проходила какая-то вечеринка. Поэтому, когда после третьего такого посещения его свидания с матерью совсем прекратились, он был этому только рад.
Первое время его пугало то, что он живет так близко от отца, но, как оказалось, эти страхи были абсолютно напрасными: мальчик видел его довольно редко. У каждого из них были свои комнаты, и они обычно встречались лишь на лестнице. В таких случаях отец и сын официально приветствовали друг друга. Кроме того, несколько раз Джейми вызывали в гостиную — показать гостям. Его представляли, и примерно полчаса он разносил выпивающим гостям закуски. В общем-то он не возражал против этого: ему нравилось встречать новых людей. Гораздо больше мальчика тяготило, когда он оставался с отцом наедине: в таких случаях Джейми совсем не знал, что сказать. Долгое молчание смущало не только его, но, как он вскоре понял, и отца тоже.
Его любовь к матери поблекла, а к Лу, наоборот, усилилась. Кроме того, в жизни мальчика возникла еще одна любовь — к Грантли, к дому и поместью. Это чувство развивалось медленно, и Джейми еще не скоро его осознал: раньше он не представлял себе, как можно любить какую-то вещь. Понимание того, что он полюбил Грантли, пришло к нему как-то летним вечером, когда он возвращался домой, выпив чаю в коттедже Лу. Вечернее солнце было все еще теплым, и старый дом словно купался в его лучах. Его камни были не холодными и серыми, а теплыми, будто позолоченными. На небольшом возвышении мальчик остановился и некоторое время смотрел на огромный особняк, уютно устроившийся у подножия крутых холмов, весной малиновых от цветущих рододендронов. Длинные створчатые окна в своих каменных средниках, казалось, подмигивали Джейми миллионом разноцветных вспышек. Из дымовых труб вытекали тонкие струйки дыма — это разожгли камины, чтобы защититься от вечернего холода. Большие дубовые двери были открыты и словно приглашали мальчика войти. Он увидел все это как будто в первый раз и ощутил сжимавшую грудь гордость. Джейми понял, что никогда не захочет жить ни в одном другом месте на свете, что его дом здесь, и куда бы он ни отправился, Грантли вечно будет с ним. Внезапно он осознал важность одного обстоятельства, о котором раньше совсем не задумывался: однажды все это будет принадлежать ему. А еще он понял, что любит Грантли и всегда будет его любить.
Из этого детского рая Джейми вырвали, когда ему исполнилось восемь лет. Поскольку он редко разговаривал с отцом, его никто ни о чем не предупреждал. Однажды утром мальчика вызвали в отцовский кабинет и сообщили, что завтра они вместе едут в Лондон, чтобы купить школьную форму, а на следующей неделе его посадят в поезд и отправят в Линкольншир, навстречу неведомому.
Джейми помчался к Лу, чтобы попрощаться. Он не плакал — ему было известно, что восьмилетние мальчики не плачут.
Зато плакала Лу. От слез ее щеки быстро стали мокрыми, и даже волосы отсырели. Ее плач лишь усложнил для мальчика задачу сдержаться.
— И все же, малыш, я выторговала для тебя два года чистилища.
— Что?
— Правда. Неужели ты не понимаешь, что это я убедила твоего отца не отправлять тебя в школу уже в шесть лет — ведь именно этого хотела твоя мать. Однако я не смогу оказать эту услугу еще одной маленькой помехе для ее личной жизни по имени Эсмонд.
— Я никогда не забуду того, что ты сделала, Лу.
— Пустяки. Спорим, что ты не будешь писать?
— Спорим, буду?
— На сколько?
— Ставлю полкроны, что я буду писать тебе каждую неделю.
— Договорились.
Они пожали друг другу руки.
Следующие пять лет были годами страха, одиночества и даже иногда беспросветного ужаса.
Школа в Линкольншире была отгорожена от всего мира — словно директор оберегал учеников от всяких контактов с ним. Как воспитанник такой же школы, директор имел садистские наклонности и позволял старшим мальчикам мучить младших.
Джейми трудился не покладая рук, держал голову опущенной и мечтал о каникулах в тихом Грантли.
Когда ему исполнилось тринадцать, он отправился в частную среднюю школу, одну из самых престижных в стране. Войдя через старинные ворота на главный двор и завидев прогуливающихся с уверенным видом толпы старших учеников, он ощутил подступавшую к горлу тошноту. Он уже был достаточно осведомлен и не пошел по центральной дорожке, которая предназначалась для дежурных по школе. Джейми был не единственным мальчиком, который стоял и в благоговейном страхе наблюдал, как эти величественные создания важно шествуют по траве. На них были яркие жилеты и белые гетры — атрибуты учеников старшего возраста.
Страх охватил Джейми потому, что он знал: он будет на побегушках у одного из старших. Хорошо известные ему рассказы о жестокостях, которые доводилось выносить новичкам в таких заведениях, могли заставить сжаться самое храброе сердце.
«К кому из них я попаду?» — подумал мальчик.
— Эй, малец! — крикнули откуда-то сверху.
— Это тебя, Грантли, — сказал кто-то из новичков, нервно ожидавших в тесной комнатушке своего вызова. — Не забывай, что у тебя есть только минута на сборы: потом тебя накажут.
Джейми взлетел по лестнице в коридор, куда выходили комнаты учеников шестого класса. Он уже знал, что все двери будут заперты, за исключением одной — той, в которой он весь следующий год будет исполнять обязанности бесплатного слуги и даже, возможно, любовницы и где его непременно будут за что-то наказывать.
Как ему и сказали, он три раза постучал в приоткрытую дверь — и произнес:
— Сэр, разрешите войти.
— Заходи, заблудшая душа! Почему же ты такой бледный? «Мы знаем, где мы, но не знаем, зачем» — так? Закрой рот, милашка, у тебя вид глупого птенца. Не все так плохо, правда? Перед тобой Гатри Эвримен, твой босс и повелитель на два следующих семестра. Садись.
— Благодарю вас, сэр.
Джейми сел в кресло с высокой спинкой, обитое чуть выцветшим темно-зеленым Дамаском, и, сообразив, что его рот опять непроизвольно открылся, закрыл его. Гатри Эвримен был просто огромным — его рост превышал шесть футов, а телосложением он напоминал игрока сборной команды страны по регби. Однако это сравнение всегда веселило его — он ни за что не соглашался и ногой ступить на игровое поле. «Мне больше по душе чревоугодие», — говаривал он. Джейми показалось, что своим присутствием Гатри заполнил все пространство комнаты. Эта комната была украшена шелковыми портьерами одного цвета с обивкой мебели, над камином висела картина Берн-Джонса, а в курильнице на окне дымилось какое-то благовоние. Здесь явно жил эстет, а не просто школьник. Впечатления не портил ни один школьный предмет; не было тут ни бит, ни фотографий, ни школьной формы.
— Чай? «Эрл Грей»? Прекрасно. — Гатри уселся в другое кресло и из стильного серебряного чайничка налил чаю в фарфоровые чашки. На столе стояло блюдо сэндвичей с очень тонко нарезанным огурцом и другое — с шоколадными эклерами.
  
— Отныне, мой друг, этим будешь заниматься ты — я просто хотел показать тебе, как это следует делать.
— Да, сэр.
— В точности так, как я показал, понял? Я не выношу вульгарных бутербродов, от них у меня несварение желудка.
— Да, сэр.
— И еще: когда рядом никого нет, называй меня Гатри.