Штурм Бахмута. Позывной «Констебль»

То я сидел на рации в блиндаже, то выходил в траншею, чтобы хоть как-то сменить обстановку и вылить мочу за бруствер.
Стоя в траншее, я посмотрел налево и увидел «Моряка». Он, потеряв всякий страх, прогуливался по траншее в полный рост. Вдруг, совсем обнаглев, он запрыгнул на бруствер и стал всматриваться в даль.
– «Моряк»? – он уставился на меня непонимающим взглядом. – Ты что железный дровосек? Снизь силуэт.
  
Я показывал ему рукой, чтобы он присел.
«Матрос» спрыгнул обратно в траншею и нехотя пригнулся, спрятав голову за бруствер. Я недовольно покачал головой. Люди из части моего отделения как будто не понимали, где они находятся. Они не понимали, что здесь другой мир: что на той стороне сидят солдаты противника и снайперы, которые только и ждут, чтобы ты подставил свою голову. Один выстрел, и пуля, попавшая в голову, разрывала ее с неприятным треском. Череп буквально взрывался и разлетелся на части, раскидывая в стороны куски мяса, брызги крови и мозгов. В лучшем случае смерть была мгновенной и легкой. В худшем – человеку вырывало часть лица или шеи, и он еще какое-то время продолжал жить, заливаясь кровью и тараща на мир непонимающие глаза. «Матрос» пока так и не понял, где он.
 
Начало «наката»
 
– Констебль – РВ, – вышли на меня наши соседи по рации.
– На связи!
– Наблюдаем с нашей «птицы» движение противника в вашу сторону. На вас из Бахмута движется два хаммера» с «Браунингами», при поддержке пехоты. Готовьтесь принять гостей. Как принял?
– Понял хорошо. Спасибо.
Я выключил рацию.
Одновременно с севера и запада раздались разрывы крупного калибра и свист пуль. Несмотря на дальность, огонь был настолько плотный, что некоторые пули долетали и до нас.
Я инстинктивно пригнулся в траншее и вздрогнул от крика, доносившегося из рации.
– Констебль, по нам работают крупным калибром! – орал «Викинг».
– Не ори! – остановил я его. – Доложи обстановку.
Что видишь?
– На нас идет «накат». Метрах в ста от нас вижу технику с крупнокалиберными пулеметами, и пехоту. У нас много «трехсотых» и «двухсотых». «Хисман» пробовал долбить по ним из пулемета, но у нас нет бронебойных патронов.
Что нам делать?
– Держать позиции! Свяжусь с командиром и вызову. Будь на связи.
Я понимал, что без поддержки артиллерии им позиции не удержать. Следующие на пути наката позиции Жени и наши. И если ВСУшники не затормозят, то, выбив передовую группу, они попрут дальше. Рядом, при попадании по веткам, взрывались разрывные патроны калибра 12,7 мм. Плотность огня нарастала. Я крикнул Роме, чтобы он пробежался по всем траншеям, которые мы занимали, и привел всех в боевую готовность.
– «Констебль», нас окружают, – спокойно доложил Женя. – Они пытаются нас отрезать. Что делаем?
– Занимай круговую оборону, – серьезно сказал я. – Отступать нельзя. Сейчас надо держаться, парни, во что бы то ни стало.
– Принял, «Констебль». Будем держатся. Боекомплект полный.
Я вышел на командира и доложил обстановку. «Крапива», недолго думая трезво оценил обстановку и вышел на связь.
– Передай всем, чтобы откатывались и держали перекресток. Разведчики говорят, что со стороны «Айболита» работает танк. Они там в одиннадцать человек позицию не удержат. Только людей зря положим.
– Мы удержимся! – неожиданно влез в эфир Женя. – Мы тут хорошо окопались, и БК украинского полно! Гранаты! Патроны! РПГ! Плюс трофейные гранатометы – «Энлавы» одноразовые! Мы уже научились долбить из них. Бросать жалко.
– «Айболит», приказываю отойти, – четко и спокойно поставил точку «Крапива». – Без артиллерии вы там не продержитесь. Отходите и держите укреп на перекрестке.
Я связался с «Викингом» и «Бануром» и приказал им выводить людей к нашей позиции. Предупредил, что будем прикрывать их отход из АГСа, и попросил корректировать огонь. Начало быстро темнеть. Перекидывая наши отступающие группы и создавая шквал огня, «тяжи» – тяжелая артиллерия – очередями выпустили тридцать гранат. У меня был свой автомат с подствольным гранатометом и коробка ВОГов. Я стал накидывать их в эти сектора, выпуская один за другим. В Чечне у нас был безлимит по ВОГам, и я отлично научился стрелять ими навскидку. В бою нет времени выставлять прицельную планку. Когда долго стреляешь, формируется автоматическое поведение: рука набивается, и, если тебе нужно стрельнуть на триста метров, ты интуитивно стреляешь под определенным углом. Я продолжал накидывать гранаты, пока они не закончились. Украинские десантники сбавили темп, давая возможность отступить нашим группам.
Вокруг началась стройка века. Минометы методично забивали сваи в землю. Кругом летело, гремело и стучало. Какофония ударных и жужжащих звуков впивалась в уши и сверлила череп изнутри. Сначала было страшно. Потом пришли усталость и безразличие к звукам. Время стало растягиваться, а внимание стало мозаичным и избирательным. Из общего хаоса происходящего мозг выхватывал отдельные, не связанные между собой события и концентрировался на них. Со своего места, у выхода из блиндажа, я увидел бойца с позывным «Болеет» – зека лет сорока пяти, который в общей сложности провел в зоне больше, чем за ее пределами. Он ходил в женской шапочке с бубенчиком и стразами, которую нашел в Попасной. Он говорил, что в ней «было тепленько». На моих глазах, под этим огнем, «Болеет» достал и вскрыл банку тушенки и стал есть. Он сидел и тупым, ничего не видящим взглядом смотрел перед собой и ел холодную, жирную тушенку. Челюсть его медленно пережевывала куски мяса с холодным жиром. Губы и язык постоянно двигались, помогая заглатывать еду. Не знаю почему, но зрелище жрущего холодную тушенку «Болеста» завораживало. Видимо, еда была единственной ценностью, в которую он верил в этом хаотичном мире. Еда была его молитвой и, одновременно, ответом на нее. Я смотрел до тех пор, пока он не доел и не вытер землей ложку от жира. После этого он сжался в зеленый комок, спрятал лицо в бушлат и задремал. «Болеет» был счастлив.
Огонь на время прекратился, а моя работа сразу на двух рациях – нет. Блиндаж на перекрестке стал местом притяжения не только моих отступающих бойцов, но и групп соседей. Первыми в наш окоп «упали» три бойца, прибежавшие от стелы. Два бойца притащили «трехсотого» который стонал.
– Что там происходит? – спросил я у одного из них.
– «Укры» наступают, – выпучив глаза, говорил боец. – Их много!
Второй боец, помогал по новой перетянуть жгут раненому, который протяжно выл, закусив нижнюю губу.
– Пацаны, я умру? – жалобно спрашивал он, переставая выть.
– Не умрешь! Тебя оттащат назад. Все будет хорошо, – успокаивал я его.
– Хорошо бы…
Он часто моргал глазами, как испуганный ребенок, которого незаслуженно обидели.
В детстве я много раз видел войну в художественных фильмах о Великой Отечественной. В них под огнем красиво бегали солдаты и падали, сраженные пулями. Они героически умирали за Родину, и, если в них попадала пуля или осколок, это выглядело эстетично. Но в реальности все было прозаичнее и грязнее. Пацаны прибегали и приползали на нашу позицию поодиночке и группами.
Фото боец «Бас»
Среди них я заметил «Баса» и «Макса» – двух бойцов из группы эвакуации, которые принесли «трехсотого». «Бас» был из проектантов, а «Макс» был со мной в Молькино.
  
Они удивительным образом спелись, когда происходило слаживание на полигоне, и с тех пор работали вместе.
– Вы откуда тут? И почему не на «Подвале»?
– Да… – замялся «Бас», – послал нас «друг» один… в кавычках. Его одного хотел, – кивнул он на «Макса», – а я с ним увязался. Вышел у нас с этим другом спор небольшой по поводу личного примера командира для бойцов.
Он нас и переделал в штурмовиков. Сказал: «Ваш звездный час настал!».
– «Антиген»? Ко мне послал? – удивился я.