Вариант 19
Катя сидела закутавшись в шинель. Кое-как выстиранную одежду развесили у костра. Кушала предводительница на редкость вяло, хотя грибной бульон вышел густым и ароматным.
— Да, господа гвардейцы, на этот раз я вляпалась. По самые уши. Даже глубже. Метра четыре копать придется. Это не считая верхнего уровня, с жильцом, — предводительница жалобно сморщилась. — Уж казалось бы, не жизнь у меня, а помойка. Так нет, дальше все грязнейше и грязнейше…
— Мы поможем, — неуверенно заверил Пашка.
— Обязательно. Диспозиция такая, — с рассветом все рассасываетесь на исходные. Вита и Прот — вам эта сторона и лагерь. Патрулировать и охранять. Грибы — не отходя с поста. Павел — обойдешь лесом и патрулируешь с той стороны. К этой сраной поляне ни одна душа не должна незамеченной подойти. Я хочу спокойно работать. Герман Олегович, вам дозор непосредственно у места эксгумации. Ну и техническая помощь в случае необходимости.
— Если конкретнее? — осведомился Герман.
— Если я подорвусь, а лопата уцелеет, подойдешь и прикопаешь то, что от меня останется, — весьма свирепо пояснила командирша. — Еще вопросы будут?
— Виноват, — Пашка поерзал. — Два вопросика, Екатерина Георгиевна. Що такое эксгумация? И почему непременно Герман с вами остается? Я, не в обиду господину прапорщику будет сказано, с лопатой получше знаком. Опять же мышечная масса…
— Ты свою мышечную массу применишь, если я благополучно до золота докопаюсь. Натаскаешься, будь здоров. Так что потерпи. А что такое эксгумация, ты меня лучше не спрашивай. Всё, я в бричку спать пошла. Потом как-нибудь экипаж отскребете от ароматов.
***
Герман сидел за указанным деревом. Обозревал опушку, иногда поднимал бинокль и поглядывал на согнутую фигуру командирши. Катя уже часа три ковырялась у могилы, преимущественно не поднимаясь с четверенек. Что она конкретно делает и как выдерживает, прапорщик понять и не пытался. Даже до его сосны иной раз долетала такая волна смрада, что Герман не выдерживал и прятал нос в ворот шинели. День выдался пасмурный, но дождя пока не было. Страшно подумать, если бы пекло солнце.
Два раза Катя подходила — нижняя часть лица закрыта косынкой, глаза отстраненные, сосредоточенные. На руках изящные темные шелковые перчатки, извлеченные из того же бездонного саквояжа (Витка как увидела, так рот и открыла). Еще на командирше была повязана, на манер рабочего фартука, тряпка из распоротой темной юбки. Катя пила воду из бутылки, но беседовать желания не изъявляла. Прапорщик ее понимал — несло от девушки изрядно, да и лицо у командирши было бледнее бумаги. Екатерина Георгиевна возвращалась к могиле. Герман оставался разглядывать опушку и слушать трели игнорирующих смрад зябликов.
Когда Катя подошла в третий раз, ее ощутимо пошатывало. Плюхнулась на влажную хвою, привалилась спиной к дереву. Герман постарался не отшатнуться.
— Знаешь, прапор, мертвый человек — чертовски токсичная вещь, — пробормотала амазонка, прикрыв глаза. — Что, несет от меня, как от зомби? Я уже ничего не чувствую. Дерьмо полное, никак не могу справиться. Устроил головоломку гондон деблоидный. Поймаю — живым похороню. Бля, может, жмурика веревкой сдернуть? Так нет у нас хорошей веревки. Вожжей не хватит, да и куда мы без вожжей?
— Екатерина Георгиевна, — Герман старался говорить разборчиво — от Кати шло такое амбре, что глаза слезились, — Екатерина Георгиевна, пойдемте отсюда. К дьяволу это золото. У нас его с таким запахом все равно никто не возьмет. Поедемте. Нехорошее мы дело затеяли.
— Нет уж, прапор. Теперь уже смысл не в задании, и не в личной выгоде. Принципиально и идейно меня зацепило. Идейность — страшная вещь. Пашка может подтвердить. Не буду я прогибаться под какого-то урода, подкрепленного парой мертвецов, — Катя тяжело встала. — Тьфу, черт, покурить бы. И что из вас никто не курит? Слушай, прапор, ты бы посты проверил. Я и так копошусь чуть жива, а тут еще твои взгляды соболезнующие спиной чувствую. Пойди, прогуляйся. У нас там, считай, дети. Мало ли что.
— Они взрослые дети, — сказал Герман.
— Все мы взрослые дети. Так и помираем детьми, — командирша побрела обратно к могиле.
Посты Герман проверил. В лагере все было спокойно. Прот и Вита хозяйничали, поочередно патрулируя лощинку у болотца. Вооружены патрульные были маузером с пристегнутым кобурой-прикладом, что весьма мешало собирать грибы. Крошечные сыроежки после дождя перли десятками.
— Вы осторожнее собирайте, — строго сказал Герман, — следов оставлять нельзя.
Вита едва слышно фыркнула и нетерпеливо спросила:
— А що там? Нашли?
— Рано еще говорить. По-моему, дело туго продвигается. Меня она близко не подпускает, — честно признался прапорщик.
— Отроет, — уверенно сказал Прот. — Я с самого начала знал, что найдем и откопаем. Может, ей помочь чем?
— Чем тут поможешь? Одна работает. Воду пьет. Теперь вот покурить возжелала. Там запах — действительно задохнуться можно.
— Так сейчас, — Прот поспешно поковылял к бричке, принялся рыться в саквояже.
— Сигара? — изумился прапорщик.
— Почти целая, — мальчик осторожно понюхал окурок. — Пахнет гадостно. Должно быть, запамятовала Екатерина Георгиевна. Ведь из города еще курево.
— А що в том чемоданчике ще есть? — заинтересовалась Вита.
— Вот это не ваше дело, гражданка Вита, — с несвойственной ему прямотой отрезал Прот.
Герман усмехнулся. Ему тоже было интересно, что в саквояже. Прямо багаж бродячего факира какой-то.
— Вита, боюсь, шелковых перчаток в закромах больше нет. Вы не завидуйте, наша предводительница галантерейные изыски сейчас совсем не по назначению использует.
Девочка неуверенно улыбнулась. Изгиб губ у нее действительно был редкой красоты.
— То не завидую, Герман Олегович. Просто интерес глянуть. Я тако дамского товара никогда не видывала.
Герман спустился к болотцу. В крошечном родничке тщательно помыл бутылку, наполнил свежей водой. Пошел в обход — проведать товарища большевика.
Красная гвардия не дремала. Пашка окликнул издали громким шепотом и вылез из кустов.
— Я уж тут озверел один. Пусто. Крадусь — тишина. Сяду — мыши чуть ли не по коленям шныряют, птицы на башке гнездо норовят свить. А у вас-то що?
— Возится. Злая, как тигр. Если бы того мертвеца воскресить можно было — уже бы расстреляла раз десять. А так злость на нашего Писклявого копит.
— Зря она подмогнуть не разрешает, — вздохнул Пашка. — Я же не тупой. Лопатой бы осторожненько — шик-шик.
— Ты же с минно-взрывными работами не больше меня знаком. Будет тебе "шик".
— Да какая там бомба? Перестраховывается Катька. Может, там у них, где по-шпионски… — Пашка неопределенно покрутил пальцами, показывая куда-то вверх. — А здесь лес. Здесь по-простому.
— А я все взрыва жду, — ни с того ни с сего признался прапорщик.
— Да? Ну, ты в таких штуках больше разбираешься, — Пашка заерзал. — Иди, что ли. Вдруг там нужно чего?
Поляну Герман обогнул с другой стороны, вспугнул пару сорок-трещалок. Катя сидела под деревом. В отдалении, на штыке, воткнутом в землю, висели перчатки.
— Где бродишь? Я здесь от жажды загибаюсь.
Герман протянул бутылку. Командирша залпом выдула половину, с облегчением вздохнула:
— Уф! Что там, вокруг? Сороки беспокоились.
— Это я нашумел. Обошел периметр. Все на постах. Происшествий нет.
— Вот и славно. Я, между прочим, продвинулась. Имею право требовать значок "Юный сапер-гробокопатель". Можешь пойти, глянуть. Мертвяка я ближе к его дружку отволокла.
— Екатерина Георгиевна, он же тяжелый, и э-э…
— Грязноватый? Это уж точно. Да наплевать, он мне теперь как родной. Тьфу, гадость. Ну что, глянешь? Только морду все-таки завяжи. Носовой платок есть?
Могила теперь казалась просто ямой по пояс человека. Правда, ямой порядком расширившейся в окружности. В сторону дерева с мертвецом и неопределенным, завернутым в шинель, предметом, прапорщик старался не смотреть. Здесь у могилы яд тления вроде бы слегка рассеялся, или Герман уже успел принюхаться.