Вариант 19

— Какие ваши годы? Всё сложиться.
— Екатерина Георгиевна, кто стихи написал? — не выдержал Герман.
Предводительница глянула в его сторону:
— Вы, ваше благородие, хоть и слушаете краем уха, но от основных обязанностей не отвлекайтесь, за просекой приглядывайте и вообще.
Герман взял под козырек и пошел большим кругом. Поеживаясь, нырнул по листву лещины. Кто бы ни написал те строки, явно не салонный рифмоплет. О любви и окопах, надо же. Прапорщик сам в атаку не ходил, но хорошо помнил изуродованное предполье на ковельском направлении. Неужели и ОНА там бывала? Какой-нибудь секретный женский батальон?
  
Когда Герман обогнул полянку и вынырнул из кустарника, снимая с шеи паутину, в лагере все еще говорили о войнах. Пашка отстаивал версию, что после победы мирового пролетарского движения войны раз и навсегда исчезнут. Похоже, даже Вита парню не верила. Катерина лежала, закинув локти за голову, жмурилась на солнечные лучи, пробивающиеся сквозь колышущие листы лещины. Желтые веселые пятна плавали по ее лицу и Герман вдруг отчетливо понял, что никогда больше он не увидит такой прекрасной картины. Ведьма она и убийца. Безжалостная одиночка. И самое красивое, что существовало в короткой жизни беглого прапорщика Землякова-Голутвина.
— Да перестаньте вы спорить, — не открывая глаз, пробормотала Катя. — Вояки. Все уже давно сказано и рассказано:
 
 
  Каховка, Каховка, родная винтовка,
 
  Горячая пуля, лети!
 
  Иркутск и Варшава, Орел и Каховка —
 
  Этапы большого пути.
 
 
  Гремела атака и пули звенели,
 
  И ровно строчил пулемет…
 
  И девушка наша проходит в шинели,
 
  Горящей Каховкой идет.
 
 
  Под солнцем горячим, под ночью слепою
 
  Немало пришлось нам пройти.
 
  Мы мирные люди, но наш бронепоезд
 
  Стоит на запасном пути.
 
 
Все помолчали, потом Пашка нерешительно спросил:
— А почему Каховка? Скучное место. Я там раз проезжал. Одни плавни. И пролетариата мало.
— Там твои червоные, Паша, плацдарм захватят. И схлестнуться с друзьями Германа Олеговича в полную силу, — неохотно пояснила Катя.
— Так ведь… где-то же должен быть последний и решительный, — неловко сказал Пашка, и как-то стыдливо глянул на стоящего у кустов прапорщика. — Историческая необходимость, она…
— Да иди ты со своей необходимостью, — сквозь зубы процедила Катя. — Наполеоны, мать вашу… Я к тому говорю, чтобы и духу вашего, дорогие попутчики, через год у этой проклятой Каховки не было. Хлебайте дерьмо где-нибудь в другом месте.
Герман понял, что командирша сквозь ресницы смотрит на него.
Прот подвигал своим перекошенным плечом, сел удобнее и тихо спросил:
— Екатерина Георгиевна, а насчет через год, это точно?
— Весьма вероятно, — кратко сказала Катя.
— Э, я не понял, — ошеломленно забормотал Пашка. — Екатерина Георгиевна, вы что — тоже как Прот? Может, и я могу? Предсказывать?
Катя хмыкнула:
— Да ты же только этим и занимаешься. Кто нам все уши прожужжал про неизбежную победу мировой революции и светлое царство социализма? "Перекуем мечи на орала, а злато на толчки". У гимнаста-пролетария слово — кремень.
— А мне кто проречет? — жалобно сказала Вита. — Що со мной в жизни буде?
— Да все с тобой нормально будет, — в один голос сказали Пашка и прапорщик.
Катя усмехнулась.
— Вы, Екатерина Георгиевна, не улыбайтесь, — как водится, неожиданно для себя обозлился Герман. — Если вы что-то знаете, может быть, соблаговолите и с нами поделитесь? Одной ведь дорогой идем.
— Эй, уважаемые, вы как-то не так поняли, — Катя села. — Я совсем не как Прот. У меня дара провиденья вовсе нэма. Прогнозы выдаю на основании научного анализа военно-политической обстановки. Например, сколько детей и от кого именно у нашей любознательной Виты будет — хоть пытайте, я без понятия. А насчет военных действий, вы же понимаете. Ни мне, ни вам общего замысла летне-осенней компании знать не положено. Я, возможно, чуть больше знаю, но вам-то зачем?
— Нам и не надо, — сказал Герман. — Лгать у вас, Екатерина Георгиевна, плохо получается. Лучше и не начинайте. Впрочем, виноват. От обязанностей часового непростительно отвлекся.
Прапорщик снова нырнул в кусты, успел услышать как вздохнул Пашка:
— Вот оно, дворянство. Чуть что — на принцип прет…
 *** 
Утром по широкой дуге обошли окраину Змиёва. В старинном городке никто из "партизан" не бывал, но Катя и так вела уверенно. Хвалила карту, Герман удивлялся — ничем особенным карта не отличалась, обычное затертое издание военного ведомства. Поглазели в бинокль на призрачные рассветные огороды и на крест церквушки. Религиозно образованный Прот сказал, что это старинная церква Параскевы Пятницы, и отряд ускоренно двинулся дальше, торопясь уйти от обитаемых мест.
Опять днем отсиживались в зарослях у обширного болота, в котором растворялась крошечная речушка. Герман бродил с винтовкой у заросшей тропки, присматривал за единственным подходом от дороги. Остальные возились в лагере, иногда до прапорщика долетали приглушенные голоса и плеск. Купаются, что ли? Могли бы выбрать местечко и поудобнее. Там, дальше — мелководье с песочком. Погода действительно солнечная, вполне располагающая к водным процедурам.
Герман неодобрительно посмотрел на свой сапог — еще одного ливня с грязюкой обувь не переживет. И так пальцы практически торчат. Кого бы пристрелить, переобуться?
В роще выводила свои замысловатые коленца малиновка. Припозднился певун, вон как старается. Да, в Подмосковье такое услышишь редко. Не зря там птицу зарянкой называют. Нет, что бы там справочники ни писали, пение малиновки от трелей дроздов кардинально отличается.
В кустах зашуршало, прапорщик инстинктивно вскинул винтовку.
— То я, — из-за кустов осторожно высунулась Вита.
— Так чего тогда крадешься?
— Катерина Еорьевна сказала, що вы часовой бдительный, обережно треба.
Герман пожал плечами:
— Обычный я часовой. Это что у тебя?
Вита со скрытой гордостью раскрыла ладонь:
— Вот. Сама зловила.
На ладони шевелил хвостиком карасик размером с указательный палец.
— Здорово! — искренне сказал Герман. — Так вы там рыболовством занимаетесь? Ну и есть успехи?
— Средне так. Але на вечир хватит. Катерина Еорьевна казала, как голыми руками рыбу ловить. Извозились вси, зато забавно и юшечка буде.
— Все-то умеет ваша Екатерина Георгиевна, — пробормотал Герман.
— Я теж умею, — со странным упрямым выражением сказала Вита. — Хоч кныши, хоч рыбку фаршировану. Только я на плите звыклась готовити. А здесь у нас даже кастрюли нету. Было бы посуда, я бы вам показала вкусноту. Катерина Еорьевна запитує — все ли тихо? Костер можна разводить?
— Отчего же нельзя? Ни единой души. Только малиновки поют.
— Красиво вильшанки поют, — согласилась Вита. — Вы, Герман Легович, идите. У костра поможете, поразмовляете. А то все на часах и все мовчком. Я подежурю.
— Вот еще, — Герман усмехнулся. — Из карася, конечно, форшмак не приготовишь, но рыбу чистить самое девчачье дело. А я разве, что хвост от жабр отличать умею.
— Ничего, що там чистить, без вас управятся. Вы просто отдохнете. Нехорошо весь час в одиночку быти. Вы мине винтовку не давайте, она тяжела как гармата. У меня револь'вер есть. Идьте, идьте, Герман Легович.
  
Герман посмотрел озадаченно. Уж одиноким он себя определенно не чувствовал. Преступником, беглецом, авантюристом, в конце концов, но уж точно не робинзоном. С Пашкой ежедневно заводили дискуссии — или по поводу политического будущего России, или на иные, более нейтральные темы. По правде говоря, спорить с юным пролетарием в последнее время не хотелось. И Пашка уже не так слюной брызгал, возводя осанну мировой революции. Больше говорили о Москве, о Великой войне, и как ни странно, о спорте. По поводу спорта, физкультуры и прочего физического развития Пашка был превеликий энтузиаст. Даже странно для столь необразованного мастерового парня.