Вариант 19
Катя осторожно приоткрыла окно, утвердила локти на широком подоконнике, — позиция лучше не придумаешь. Маузер выдал скороговорку, трое пришельцев легли на месте, еще один шлепнулся в грязь, едва успев выскочить из-за стены. Надо отдать должное, соображали гости быстро. Пуля чиркнула по стене, заставив Катю отпрянуть от окна. Когда выглянула, налетчики уже были в седлах, гнали к воротам. Из окна гостиницы с молодецким посвистом высунулся Пашка, вскинул карабин. Почти попал. Катя быстренько подкорректировала стрельбу со своей стороны. Двое коней вылетели за ворота с пустыми седлами. Еще двоим налетчикам удалось уйти верхами.
— Екатерина Георгиевна, там у них тачанка. Они Прота уволокли. И ваш писклявый с ними, — завопил Пашка.
Катя высунулась подальше из окна, с трудом разглядела уходящую по сельской улице повозку, догоняющих ее верховых. Сплюнула с высоты в лужу:
— Павел, наших верховых живенько готовь. Я сейчас.
Наполняя магазин, Катя резко шагала по сводчатому коридору. Из кельи высунулась рябая пожилая монашка.
— Рано еще! — рявкнула Катя в перепуганное лицо. — Воюют здесь!
***
Пашка красовался с лихо упертым в бедро карабином, удерживал под уздцы оседланных верховых. Из-за угла выглядывали перепуганные монашки. Как всегда мрачный Герман, не обращая на зрительниц внимания, пытался ровнее утвердить на голове свою студенческую задрипанную фуражку.
— Мы уж не чаяли вас увидеть, — заметил прапорщик.
— Виновата, — буркнула Катя. — Обещаю полностью реабилитироваться в глазах личного состава. Попозже. Где мои штаны, будь они неладны?
— На месте ваши галифе, — ядовито заверил Герман. — Мы за них решили насмерть стоять.
— Благодарю, — Катя шмыгнула за дверь, испещренную свежими пулевыми пробоинами.
Парни переглянулись, слушая треск с ненавистью сдираемых темных одежд.
— Павел! — рявкнула изнутри предводительница. — На тебе бричка и имущество. Помнишь рощу, где мы стояли до бойни в корчме? Это у реки, рядом с развилкой дорог. Там и встречаемся. Езжай осторожно, не напорись.
— Как же так, Екатерина Георгиевна? — с обидой сказал юный большевик. — А Прот наш как же? Мы на свежих лошадях мигом их догоним.
Катя вылетела наружу, с яростью затянула на талии ремень с оружием:
— Тогда Прота могут подстрелить ненароком. Или нароком. Он у нас юноша шибко ценный. Погоню они ждать будут. Двинем наперерез, через лес. Герман, ты со мной?
Прапорщик молча кивнул и принялся вдевать сапог в непослушное стремя.
— А я опять в обозе?! — возмутился Пашка. — Я вам шо, калека — на облучке сидеть?
— Следуешь без суеты, как основная ударная сила, — Катя взлетела в седло. — После реки нам без тарантаса не обойтись. Да помоги ты господину прапорщику!
Герман с помощью Пашки, наконец, утвердился в седле.
— Ты накоротке повод держи, как мы говорили, — напомнил Пашка, похлопывая кобылку по крупу.
— Пошли, ваше благородие, — приказала Катя, уже слегка жалея, что взяла с собой непривычного к седлу прапорщика.
— Ой, Екатерина Георгиевна, — спохватился Пашка. — А Витка? Я ее с собой забираю или как?
— Она свободный человек. Захочет ехать — не препятствуй, — Катя сдавила каблуками бока своего мышастого.
Из-под копыт летели липкие ошметки грязи. Уже далеко позади остались ободранные ворота монастыря. Двое всадников пронеслись сельской улочкой, полностью вымершей по случаю стрельбы. Прапорщик пока не отставал. Хорошо. Оборачиваться и разговаривать Кате не хотелось. Ветер сушил на щеках запоздалые, глупые и совершенно ненужные слезы. Обидно. И стыдно за собственную наивность. Стыдно. Ладно, свою боль привыкла терпеть. Теперь и чужую запомнишь.
Всё. Кончено. Забыто. Рви вперед, мышастый. Зажрался, обленился, сучье вымя. Работай!
Глава 9
"Первое время я думал, что "сундук мертвеца"
— это тот самый сундук,
который стоит наверху, в комнате капитана".
"В рабочем и крестьянине проснулось сознание личности".
Поводья четче. Как Пашка учил. Чертов большевик. Чертов жеребец. Чертова дорога. И Она. Тоже. Чертова баба.
Герман пытался правильно держать колени, не мешать коню. Как же — одно дело понять, другое — правильно выполнить. Проклятая кобыла летела за мышастым командирши, и прапорщик с огромным трудом сдерживался, чтобы не завопить в голос. Нет, одно счастье: дорога размокшая, мягкая, брякнешься — вполне возможно, сразу шею и не свернешь. По сторонам смотреть было некогда. Усидеть бы в седле, не опозориться. Герман полностью сосредоточился на работе ногами, лишь отпихивал локтем нещадно колотящий по позвоночнику карабин.
— Теперь в лес. Коню не мешай, он сам пойдет, — рыкнула командирша.
Свернули от дороги. Кони двигались вдоль крошечного ручья. По коленям всадников хлестал тростник. Герман, было обрадовался — скорость движения резко снизилась. Но радость оказалась преждевременной — шли неровно, кобыла часто оступалась, и Герман чуть ли не ежеминутно рисковал свалиться с седла.
Тропинка пошла чуть выше и ровнее. Мышастый с облегчением фыркнул. Впереди лежал зеленый луг. Катя направила коня к далекой опушке леса, в первый раз обернулась:
— Держитесь, ваше благородие. Нам бы только на лесную дорогу вырулить. Часа четыре должны выиграть. Если они, конечно, тоже не решились путь срезать. Хотя с тачанкой едва ли.
Герман кивнул. Лицо у командирши было на удивление унылое, даже дерзости, что обычно в глазах сияла, что-то не заметно. Вокруг бледно-зеленющих глаз легли глубокие тени. Неужели из-за мальчика так переживает? Вряд ли. Екатерина Георгиевна из тех особ, что и на похоронах родной матери лишь ядовитые колкости будет отпускать. Да и есть ли у нее мать? Никогда ведь не упоминала.
Катя пятерней поправила растрепавшуюся отросшую челку. На прапорщика больше не смотрела. Герман с облегчением ухватился за луку седла, попытался передохнуть. Филейная часть ощутимо болела.
Двигались бесконечно. Невыносимо. Оставалось вытащить наган и пустить себе пулю в висок. Герман определенно чувствовал, как насквозь промокшие брюки прилипают к седлу. Ягодицы жгло огнем. Вроде бы и небыстро двигались, сначала вдоль опушки, потом по непонятно откуда взявшейся, заросшей лесной дороге. Прапорщик из последних сил уклонялся от низких веток. Упасть бы, вытянуться на земле. Пусть сука пристрелит. Герман не то что протестовать, даже глаз открывать не станет.
— Близко подошли, — пробормотала Катя, отмахиваясь от надоедливых комаров. Под ветвями дубов было душно. Кони явно устали. Мышастый уже слабо реагировал на понукания безжалостной всадницы.
— Близко подошли, — повторила Катя. — Река рядом.
Герману было все равно. Направление он давно потерял. Сползти с седла, лечь на живот, замереть…
Впереди горланили лягушки. В просвете ветвей блеснула темная вода, качнулись глянцевитые листья кувшинок, потянуло свежестью. Герман понял, что перед тем, как застрелиться, обязательно нужно рухнуть в воду, повиснуть в зеленой полутьме и, не поднимая головы, пить, пить, пить….
Двигаться вдоль близкой воды оказалось истинной пыткой. Герман тупо смотрел на манящую прохладу, клонился с седла, гигантским усилием воли выпрямлялся. Поймал себя на мысли, что с ненавистью поглядывает в затылок мучительницы. Светлые прядки слиплись от пота, закудрявились, липли к шее. Если выстелить, брызнет кровь. Соленая, липкая, густая. Германа передернуло. Утомленная лошадь раздраженно замотала головой.