Он вам не Тишайший (СИ)

Через пару дней мы скручиваем патроны из тонкой бумаги. На этот раз Андрей Федорович откусывает кончик без проблем. Но когда он заталкивает патрон в ствол, тонкая бумага рвётся у него прямо в пальцах. Порох высыпается, а пуля падает в грязь. Зарядить не удалось
— Хлипковато, — вздохнул Головин. — В суете боя солдат будет ронять их, сжимать в подсумке. Нужна золотая середина. И думайте над пропиткой. Бумага не должна тянуть влагу.
  
Третья попытка стала для нас унизительной. Мы нашли бумагу попрочнее и гибче. Решили проблему с пропиткой — окунули готовые патроны в слабый раствор селитры и воска. Просушили. Патроны стали жёстче и на вид — надёжнее. Испытание на откусывание прошло успешно. Зарядили. Прогремел выстрел. Но когда стали чистить ствол, оказалось, что бумажная оболочка сгорела не полностью. Обугленные остатки намертво забили нагар в канале ствола. Чистить его пришлось долго и яростно, скребком и шомполом. В бою такая бы «чистка» обернулась бы верной смертью.
— Не та пропитка, — хмуро заключил Головин. — Или не те пропорции. Ещё и нагар. Патрон должен сгорать без остатка.
Следующие две недели окончились также безрезультатно. Мы перепробовали десятки сортов бумаги. Смешивали множество пропиток: воск, селитру, камедь, даже пробовали мыльный раствор. Всё было не то.
Перелом наступил, когда за дело взялся тихий и скромный Оська, который обычно молча наблюдал и выполнял то, что ему велят. Он принёс в лабораторию не бумагу, а… тряпьё.
— Мы же бумагу делаем, — удивился я.
— Бумагу из разного можно готовить, — ответил Оська. — Значит, и свой состав можем сварить.
Идея была безумной. Но других мыслей уже не было. Мы собираем старые льняные и пеньковые холсты, рвём их в клочья, варим в чане с щёлоком, полученным из той же золы. Выходит жидкая кашица. Сушим. Получились грубые, сероватые листы бумаги. Неказистые, но очень прочные на разрыв.
— Теперь пропитка. — говорит Оська. — Предлагаю пробовать не снаружи, а изнутри, ещё на стадии варки.
Добавляем в чан немного селитры и мёду для клейкости. Высушиваем новые листы. Получаются упругими, шероховатыми.
С замиранием сердца скручиваем из этой бумаги партию патронов. Они выглядят бледно и невзрачно, но на ощупь чувствуются крепкими и в то же время податливыми.
Выходим во двор. Андрей Фёдорович берёт патрон. Легко, почти без усилий откусывает кончик. Выплёвывает его. Подсыпает порох на полку. Вкладывает в ствол. Шомпол двинулся плавно, без задержек. Прицеливается. Выстрел грянул чётко и громко.
Застываем в ожидании. Головин принялся чистить ствол. Шомпол с протиркой прошёл легко, почти без усилий. Он вытаскивает его и показывает нам. Обугленных комков бумаги не было. Патрон сгорел почти полностью.
Минуту стояла тишина. А затем двор огласили неистовые крики радости. Смеясь, мы подбрасывали в воздух Оську, нашего скромного гения. Даже суровый Андрей Фёдорович улыбнулся своей редкой, но искренней улыбкой и похлопал изобретателя по плечу.
— Молодцы, братцы! Вышло! Надо будет записать «технологию», чтобы мануфактуры наладили массовое производство.
Начинаем расслабляться, но Головин вдруг вновь становится серьёзным.
— Патрон — это полдела, — говорит он.
Мы затихаем, предчувствуя не менее сложную задачу.
— Алексей Михайлович изволил сказать: «Пикинеры в новой армии не нужны. Дорого и неудобно». — Глава военного отдела сделал паузу, глядя на нас. — А коли нет пикинеров, то кто врага в бою остановит? Сейчас мушкетёры вместе с пикинерами сражаются, а это требует слишком длительной выучки, что государю не по душе. Значит, надобно, каждому мушкетеру дать такое оружие, чтобы он мог и стрелять, и колоть.
Головин подходит к стойке, где висят различные образцы оружия, и берёт длинную, тяжёлую пику.
— Вот она, пика. Устарела. — Он откладывает её в сторону. Затем хватает мушкет. — А вот и наш товарищ. Так вот. Задача: сделать так, чтобы к этому мушкету можно было примкнуть клинок. Короткий, прочный, чтобы солдат мог с ним как с коротким копьём ходить в атаку. Чтобы после залпа он не отступал за шеренгу пикинеров, а сам шёл вперёд, примкнув этот штык…
  
Глава 17
 
Свет знания и веры
 
За окном уже давно стемнело, но моя работа не закончилась. Надо принять ещё одного посетителя, но зато какого. Каждая встреча с Артамоном Сергеевичем Матвеевым, моим старым товарищем по детским играм, зажигала во мне тихий, но упрямый огонёк надежды. Казалось, вот он — человек, способный вытащить Русь из трясины дикости на светлую дорогу просвещения. Глава недавно созданного Приказа книжного учения был человеком невероятной учёности и широчайшего сердца. И вот Матвеев снова идёт ко мне. А на душе — горький привкус стыда. Ведь это он, с непоколебимой верой в будущее, предложил учредить Академию наук, а следом за ней и всякие школы. А я? Голова моя устроена иначе. Никогда сильно не разбирался ни в хитросплетениях истории, ни в тонкостях политики. Сила моя в ином — я умею читать людей словно открытую книгу.
Этому научила меня прошлая жизнь, театральные подмостки. Когда годами всматриваешься в лица, в чужие судьбы, учишься видеть душу через маску. Попробуй-ка подделать истинное чувство! Это подвластно единицам. Взгляд, жест, едва заметная дрожь в голосе — всё выдаёт. И постепенно начинаешь безошибочно отличать искру таланта от обыденности. Меня всегда удивляло это пренебрежительное отношение к лицедеям. Ведь чтобы стать артистом, надо пройти настоящие круги ада: сначала огромный конкурс в театральное училище, затем ужасная конкуренция среди коллег и бесконечные подковёрные интриги…Зато какая закалка рождается в этих испытаниях!
В дверь постучали, — уверенно и чётко.
— Войди, — говорю устало.
Она отворяется, и в свете свечей появляется высокая, прямая фигура Матвеева.
— Здравствуй, Артамон Сергеевич! Проходи, садись. Жду твоего доклада. — Указываю на стул напротив, отодвигая в сторону кипу бумаг.
Матвеев почтительно кланяется и занимает своё место.
— Благодарю, государь. Приказ книжного учения работает уже седьмой месяц. Докладываю.
— Наконец-то. Рассказывай. Как дела в новом приказе? Всё ли удалось организовать? — Откидываюсь на спинку кресла, внимательно глядя на главу нового ведомства.
Матвеев протягивает бумагу.
— Сначала о его устройстве, Алексей Михайлович. Разделил приказ на три стола. Первый — учебных образцов и литературы. Второй — подготовки учителей. Третий — контроля учения. В приказ взял подьячих и людей учёных. Приказ Большого прихода выделяет средства исправно. Жалованье учителям и дьякам платим в срок.
— Отлично. А что с результатами? Что уже сделано?
Отпечатали по тысяче экземпляров «Русской грамматики» и «Арифметики». Вот, изволишь видеть, — он протягивает учебник арифметики. — Буквы чёткие, объяснения ясные. Добавили примеры из жизни — задачи по измерению земли, расчёту товаров. Чтобы дети сразу понимали, где им пригодятся знания.
Беру книгу и пролистываю. Бумага была грубоватой, но печать чёткая. Вижу рисунки — корабль, здание с колоннами.
— Отлично. Именно то, что нужно. А кто с детьми будет работать?
— Привлекли наставников из частных школ, а ещё создали учительскую семинарию при приказе, — продолжает Матвеев. Обучаем владеющих грамотой, как просто объяснять детям сложные вещи.
Слушаю внимательно, и моя усталость совершенно испаряется.
— Теперь главное — школы. Как с ними? — пристально смотрю на Матвеева.
Тот достаёт ещё одну бумагу.
— Три десятка цифирных школ уже начали работать. Здания и мебель воеводы предоставили после вмешательства Богдана Матвеевича Хитрово.
  
— Надеюсь, сейчас хоть не мешают?
— Боятся, государь. Поняли, что за школами государев присмотр.
— Хорошо. А что с дальнейшим обучением?
— Лучших выпускников будем направлять в инженерные, классические, медицинские училища. В инженерных углублённо изучают ремёсла и механику. В классических — языки и делопроизводство. В медицинских — лекарное дело. Пока таких школ всего четыре: три — в Москве, одна — в Нижнем Новгороде. Но мы надеемся, что через года два подготовим ещё учителей.