Призраки Пянджа (СИ)

— И пусть старики уходят, а новая, свежая кровь занимает их место, — продолжал Таран. — Но каждый из них знает, Шамабад, граница — все это навсегда останется в их сердце. А сами они — навсегда останутся пограничниками. И вы останетесь, братцы. Пусть совсем скоро вы уходите от нас, но навсегда останетесь в нашей памяти. Останетесь в памяти Шамабада.
«Уходите от нас, но навсегда останетесь в памяти Шамабада», — повторил я в уме слова Тарана.
  
Говорит так, словно бы об умерших. И правда, если задуматься, уйдут эти люди от нас почти так же, как уходят погибшие. И точно так же останутся они в нашей памяти и в наших сердцах.
Слишком много мы прошли вместе, чтобы было иначе. Слишком много тягот и лишений вынесли на собственных почти что юношеских, но уже крепких плечах.
И Шамабад будет их помнить. Будет помнить каждого, кто по той или иной причине покинул эти места.
И по-другому будут теперь звучать имена наших парней. Не в приказах и на боевых расчетах, а в теплых воспоминаниях, в шутках и байках, что передают старики молодым, а те, ставшие тоже стариками, другим молодым. Так и будет жить общая память заставы, когда люди, отдавшие границе и Шамабаду два года жизни, навсегда выйдут за ее ворота.
— Ну что же, — сказал Таран, когда закончил свою речь. — Вольно, бойцы. Разойтись.
А дальше случилось такое, что я раньше никогда не видел.
Только строй погранцов пошел в рассыпную, как почти сразу собрался вместе. Пограничники, кому предстояло служить дальше, стали толпиться у десятка дембелей. Поздравлять их, хлопать по плечам. А потом… рвать на них ХБ.
Они рвали кителя, галифе в настоящие лоскуты, оставляя дембелей в майках да трусах. Рвали яростно, сильно, быстро, но смеялись. Личный состав захватил такой азарт, что каждый пограничник пытался отхватить у дембеля лоскут побольше.
Они смеялись. И дембеля тоже смеялись, свободно отдавшись этой странной традиции.
Офицеры и старшина наблюдали за этим спокойно. Таран с Черепановым улыбались. Шокированный происходящим Пуганьков испуганно округлил глаза. Ковалев смотрел и не вмешивался.
Уткин, подступив к Мартынову, рванул ему рукав так, что в больших лапищах Вася осталась чуть не добрая половина кителя. Спину отхватил себе Матузный.
Синицын радостно визжал и смеялся, когда Малюга и еще два бойца рвали на нем китель. Шутливо отмахивался от всех Сагдиев. Обреченно улыбался, терпя «срыв покровов», комтех Бричкин.
Когда я схватился и дернул за оставшийся рукав Вити Мартынова, когда с хрустом ткани сорвал его со старшего сержанта, заметил, что Мартынов улыбается. Он выглядел счастливым. Счастливым, а еще грустным.
Сегодня ночью было темно, а еще душно. В заставских окнах горел свет. Дембеля не спали. Готовились к завтрашнему отбытию. Все же и форму надо нагладить, начистить, чтоб с иголочки, и «дембельский чемодан» собрать. Да и не только. Много забот у дембеля перед отходом.
Я глядел на горящие окна заставы, возвращаясь от калитки. Проводил только что очередной наряд на границу. Через пятнадцать минут идти поднимать, а главное — будить следующий.
Ночная смена дежурного по заставе — она такая. Двенадцать часов, а пролетают быстро. Все потому что крутишься-вертишься. Отправляешь ребят, встречаешь. Принимаешь и проверяешь оружие, патроны. Да и других обязанностей хватает.
Дежурному в дневную смену так вообще не продохнуть. В ночную бывает поспокойнее. Но совсем чуть-чуть. Иногда можно в дежурной комнате побыть. Иногда подышать заставским воздухом. Когда морозным, когда душным. Тут уж какое время года выпадет.
Вот и сейчас у меня было немного времени до подъема следующего наряда, чтобы подышать. Чтобы подумать о грядущих переменах на заставе. О том, как совсем скоро — завтра или послезавтра, ждать нам тут новое пополнение. Новых ребят, что займут место уехавших домой.
Впрочем, думать мне пришлось недолго.
Застыв у заряжалки, я заметил у конюшни какую-то тень. Судя по силуэту и фуражке — одного из наших.
Этот странный некто стоял лицом к бетонному забору и смотрел поверх него, куда-то в темно-звездное небо границы. Смотрел и о чем-то думал. А еще курил.
Даже с такого расстояния я видел огонек его сигареты, разгоравшийся красной звездочкой при каждой затяжке, и тухнущий, когда боец отнимал сигарету от губ.
По комплекции я догадался, кто там стоит. И пошел ему навстречу.
Пограничник, кажется, настолько погрузился в свои мысли, что даже не услышал моих шагов.
— Витя, ты что здесь?
Когда я приблизился к нему и задал свой вопрос, пограничник вздрогнул, обернулся ко мне как-то испуганно. Затравленным, неуверенным движением, что не характерно было для всегда настороженного и внимательного старшего сержанта Вити Мартынова.
Витя уставился на меня округлившимися от неожиданности глазами. В тускло-желтом свете, исходившим от заставских окон, я увидел, что его глаза… блестят.
— Сашка? — хрипловатым от кома в горле голосом как-то испуганно спросил Мартынов. — Ты че так подкрался? Я даже не услышал…
При этом Мартынов принялся торопливыми, грубыми движениями вытирать лицо и особенно глаза.
«Слезы трет, — подумалось мне. — Не хочет, чтоб я видел».
— Ты чего не с остальными? Чего не готовишься к отъезду? — спросил я спокойным голосом.
Мартынов несколько мгновений будто бы хотел мне что-то сказать, но не решался.
— Да я вот… Вышел воздухом подышать… Душно нынче, — сказал он все так же хрипловато. — Не сидится мне в здании заставы.
Я не позволил неловкой тишине загустеть между нами. Сказал Вите, указывая на недлинные обрезки досок, что сложили у стены после ремонта крыши конюшни:
— Присядем?
— Ну… — Мартынов растерялся. — Давай… А тебе разве на службу не надо? Наряд готовить.
Странно было слушать в словах Мартынова сомнения. На службе, в боевой обстановке, все привыкли, что он соображал и отвечал четко. Уверенно. Сейчас уверенности в этом молодом, но уже волевом человеке я совсем не чувствовал.
— Минут десять у меня есть, — сказал я, присаживаясь первым.
Мартынов повременил несколько мгновений, потом тоже присел. Снова уставился в небо. Замолчал. Впрочем, притих он ненадолго.
— Много мы с тобою прошли, Сашка… — вздохнул он.
— И верно. Много.
Казалось, Мартынов продолжит свою мысль, но он не сделал этого. Снова замолчал ненадолго. Потом прикурил новую сигарету.
— Сегодня днем, — медленно и будто бы с трудом заговорил он после первой затяжки. — Я просил Тарана, чтобы он меня в ночь, на последний мой, дембельский дозор отправил.
— Он отказал, — не спросил, а констатировал я.
— М-г-м… Сказал, что мне нужно к отправке готовиться. Что отходил я свои дозоры. Теперь надо домой.
Я улыбнулся. Улыбнулся, хотя знал, что моей улыбки Витя в темноте не увидит.
— Что? Не хочешь домой ехать? — спросил я, в общем-то зная ответ.
— Хочу. Очень хочу, — покивал Мартынов. — Я по бате соскучился. По мамане. Да и по сестрице моей младшенькой.
Лицо Мартынова стало мечтательным и будто бы даже… счастливым.
— Вера у меня восьмой класс закончила. Выпускница. Пора… — Он грустно хохотнул. — Пора от нее женихов отгонять. Вот и буду отгонять. Как приеду.
— А чего ж ты тогда нос повесил? — спросил я с хитроватой ухмылкой.
Мартынов строго уставился на меня и даже нахмурился.
— А с чего это ты взял, что я нос повесил?
Несколько мгновений мы смотрели друг другу в глаза. Потом Мартынов вздохнул.
— М-да… Саша-Саша… Проницательный ты черт. Ничего от тебя не скроешь. Заметил, пади, как я утирался тут?
  
— Заметил.
— Парням только не рассказывай, что я нюни распустил…
— Могила.
Мартынов снова очень тяжело вздохнул. В очередной раз поднял взгляд к темному, отдающему синевой небосклону.
— Не понимаю я, Саша, — сказал он с горечью. — Будто бы… Не могу осознать, что со мной приключилось. Будто бы и радоваться надо, что домой еду. Что не будет у меня над головой больше пуль свистеть. Что тяготы пограничной службы теперь позади. А в то же время…