"Библиотечка военных приключений-2". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
На втором этаже офицер задержался, окинул взглядом пустой холл, потом посмотрел на Малыша. Малыш молча направился к дивану, стоящему в углу, на ходу вынул из нагрудного кармана карандаш, задумчиво погрыз его кончик, потом достал из сумки сверток и вложил карандаш в него. Он вернулся к обер-лейтенанту уже без свертка, и они стали подниматься выше.
На третьем этаже тоже царила тишина. Тяжелые темно-коричневые портьеры, закрывавшие вход в зал, были плотно задвинуты. Обер-лейтенант развел их небрежным жестом.
Пробившийся в зал сквозь зашторенные окна солнечный луч освещал богато и строго сервированные столы, хрустальные вазы на них и безвкусные старинные, написанные маслом портреты на стенах. Обер-лейтенант задержал свой взгляд на единственной достойной внимания картине — знаменитой гравюре Дюрера «Голова девочки», шире раздвинул портьеры и вошел в зал.
Проходя между столами, офицер внимательно изучал сервировку, словно хотел убедиться, достаточно ли хорошо подготовлено все для обеда. Он пощупал пальцем вложенные в стакан салфетки из гофрированной бумаги, и губы его дрогнули в мгновенной озорной усмешке.
— Малыш! — громко позвал он. — Мне не нравятся эти салфетки. Они какие-то шершавые.
Малыш изумленно открыл было рот, но офицер сам подошел к нему и извлек из его сумки объемистую пачку бумаги.
Они быстро заменили салфетки на всех столах и покинули зал, наглухо задвинув тяжелые портьеры.
— Тебе не нужно помыть руки перед обедом, Малыш?
Солдат кивнул головой. Щека его уже не дергалась.
— Кажется, в конце коридора, — сказал обер-лейтенант.
В конце коридора на одной из дверей висела табличка с надписью: «Только для офицеров».
Обер-лейтенант и Малыш посторонились, пропуская выходящего из уборной сухощавого, сутулящегося при ходьбе эсэсовского майора, козырнули ему и исчезли за дверью.
Майор хотел было остановить солдата и напомнить ему о надписи на табличке, но раздумал: слишком много у него, Отто фон Шульца, дел в этом гнусном городе, чтобы тратить драгоценное время на разговоры о дисциплине. Да и, в конце концов, что он такого сделал — этот белобрысый солдат? Бывает и хуже… Вот, к примеру, вчера, в первый раз выехав в город, он увидел двух солдат, разговаривающих на перекрестке с несколькими жителями. Фон Шульц остановил машину: «Вы из какой части?» — «Из отдельного горнострелкового батальона. Патрулируем». — «О чем беседуете?» — «Да вот Ганс — кровельщик по профессии; так решил порасспросить, как у них тут выделывают цветную черепицу». — «А вы тоже кровельщик?» — «Нет, я настройщик роялей».
Пришлось на сутки отправить на гауптвахту и кровельщика и настройщика, чтобы знали впредь, как надо нести патрульную службу. А сколько сейчас в армии таких, как они! Однако не время переучивать этот тупой сброд: ходят, стреляют, подыхают — и ладно. Фон Шульцу нужно беречь себя для более серьезной миссии.
Майор вошел в зал с низким потолком. У стойки несколько офицеров тянули перед обедом вермут.
У выхода на балкон стоял старый полковник с багровой шеей и неестественно выпяченной грудью. Он аккуратно обрезал ножничками кончик сигары.
Шульц достал зажигалку и поднес к сигаре огонь.
— Благодарю, — хмыкнул полковник.
Он ценил проявление почтительности к себе в любых формах и от кого бы она ни исходила. Полковник, правда, недолюбливал полицейских, а охранные части, к которым, судя по нашивкам, принадлежал этот майор, были, по мнению полковника, частями полицейскими. Но почтительность всегда приятна…
Он пристальней взглянул на майора. Брови его чуть поднялись:
— Фон Шульц?..
Шульц слегка, с достоинством поклонился.
— Хм… — ухмыльнулся полковник. — А я ведь помню вас еще безусым кадетом. Мы виделись, если не ошибаюсь, в имении вашего отца. Зрительная память редко мне изменяет.
Шульц снова отвесил легкий поклон: да, все это вполне возможно.
— Давно в Триесте? — поинтересовался полковник.
— Только что прибыл.
— С чрезвычайными полномочиями?
— Нет, всего-навсего специальным помощником начальника гестапо по обезвреживанию партизан в округе.
— Что ж, желаю успеха! — полковник снисходительно похлопал его по плечу. И добавил без всякой связи: — А ваш покойный отец прекрасный был генерал, м-да, прекрасный!
Полковник заложил большой палец за борт кителя и отошел к стойке.
В том, что полковник вспомнил о фон Шульце-отце, которого он хорошо знал, ничего предосудительного, конечно, не было. Однако вскользь брошенное замечание полковника сильно обозлило Шульца-сына. Он понимал, что полковник не столько хотел засвидетельствовать уважение к покойному, сколько выразить сожаление, — пусть не очень открытое, — что фон Шульц, потомок древнего прусского рода, предпочел военной карьере полицейскую…
Шульц сейчас охотно выругался бы вслух.
С тупыми и чванливыми вояками, вроде полковника, ему приходилось сталкиваться довольно часто. Они убеждены, что представляют собой ось, вокруг которой обязан вращаться мир, и являются избранной кастой, постигшей высшую премудрость: штурм, обходы, атаки, «клещи»…
Густав фон Шульц, его отец, в свое время достойно представлял эту касту. Он гордился тем, что в пятьдесят пять лет сумел сохранить юношескую стройность фигуры; спал в кабинете, на узкой походной кровати, зимой и летом принимал холодный душ и не носил с собой записной книжки: запоминал каждую мелочь.
В их имении в северной Пруссии на десяти тысячах акров не было ни одного невозделанного сантиметра, а в холодных и неуютных комнатах дома — ни одного пятнышка на вощеном паркете.
Генерал выбрал себе в жены Эльзу фон Гаузен, подходившую к нему во всех отношениях: по знатности, по росту, по педантичности. Эльза родила ему троих детей: сына и двух дочерей — именно столько, сколько он и хотел.
Он заставлял и Отто принимать по утрам душ, больно ударял его ребром ладони по спине, когда тот сутулился, размеренно, без всякого выражения, читал сыну вслух труды Клаузевица и старался привить ему мысль, что история не знает людей более великих, чем Фридрих Первый, Бисмарк, Мольтке.
— Германии должна принадлежать вся планета, — восклицал он скрипучим голосом по любому поводу, а часто и без всякого повода.
Его дивизию изрядно потрепали в Польше, под Седаном, в России.
Чем же он кончил? В день отречения кайзера генерал переменил белье, побрился и в своем кабинете пустил себе пулю в висок.
Отто не прочь был сослаться порой на свое генеалогическое древо, но лишь тогда, когда это бывало выгодно.
Выгоду же он понимал куда лучше своего родителя. Он не был спесив и не фыркал оскорбленно, как некоторые, когда к власти в Германии пришел истеричный и наглый ефрейтор. Оскорбляться тут было нечего: цели и интересы были у него с ефрейтором общие, а на происхождение в конце концов наплевать. Времена изменились: теперь больше всего уважалась сила.
Младший фон Шульц продал родовое поместье и вложил свои капиталы в крупповский концерн — и выгодно и меньше возни.
Он вступил в национал-социалистическую партию, и с ним стали первыми раскланиваться многие старые военные, даже такие, которые были намного выше его чином.
Отто пошел в гору. И, к слову сказать, он успешно следовал отцовским заветам — дело ведь тут не в холодном душе и не в походке…
Отец хотел видеть сына настойчивым? Именно настойчивость и упорство позволяют Отто выполнять в оккупированных местностях самые трудные задачи. Надо надеяться, что он не осрамится и в этом Триесте, вокруг которого рыщут партизаны.
Отец стремился закалить своего потомка? Потомок может похвалиться своей закалкой. Он лично руководил расстрелами жителей городов и сел на Украине, заставлял солдат раздевать трупы, отрезать косы у женщин и наутро рассматривал платья, детские рубашонки, туфли, костюмы, часы, украшения с таким видом, будто находился перед витриной универсального магазина.
Отец учил его аккуратности? Пожалуйста. Не Отто ли подал идею о применяемой ныне во многих концентрационных лагерях «камере умерщвления»: ложе для тела, автоматический нож, желоба для стока крови. Найдите что-нибудь сделанное более аккуратно!