Медицинский триллер. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Райт!
В дверях дома, как всегда с раздраженным видом, стоял Гомер.
— Да, сэр? — поспешно отозвался Райт.
— Отчет, сержант, дайте мне отчет!
Гомер очень любил отчеты. Устные отчеты при частом и продолжительном их скармливании помогали держать его жажду информации в узде, однако лишь чернила и бумага могли обуздать его темперамент на уровне, безопасном для окружающих. Его рацион состоял из постоянного потока слов с добавлением снимков, сделанных на месте преступления, и результатов, полученных судмедэкспертами. Последние являлись для него витаминами и микроэлементами — пусть и в небольшой дозе, они были совершенно необходимы для его здоровья. Как ни странно, грамматическая правильность не являлась обязательным условием информационного благоденствия Гомера; его не смущало разнообразие стилей, варьировавшихся от свободной формы изложения до фальшивого канцелярита с одиночными пиками ясности. Гомер каким-то образом умел извлекать смысл из всего. Райт полагал, что это вызвано его целеустремленностью: из самых загадочных парадигм он извлекал тот смысл, который хотел получить. Эта ограниченная самоуверенность означала только одно — что он был способен достичь фантастических успехов и подвержен катастрофическим провалам. Поскольку любое расследование представляло собой процесс накопления информации, он либо выигрывал (если его первоначальные впечатления оказывались верными), либо проигрывал, если ему не удавалось выбрать виновного из круга подозреваемых или если его первоначальный выбор преступника был неверным.
  
Райт работал с Гомером три года и уже успел привыкнуть к его методам; количество успехов Гомера несколько превышало количество неудач, и поэтому его репутация неуклонно улучшалась, что не могло не идти на пользу самому Райту.
— Тело увезли, сэр, — произнес он четким голосом, который, как он знал, нравился Гомеру. — Муж в соседнем доме, с ним Кларк. Судмедэксперты заканчивают обследование места, где было найдено тело.
— А мальчик?
— С дедушкой и бабушкой.
— А опрос соседей? Вы организовали его? — Это был нечестный вопрос. Райт не имел подобных полномочий, и Гомер это прекрасно знал — для него это было только поводом изобразить гнев по поводу того, что он и только он обладает навыками и мозгами для организации всестороннего расследования. — Не волнуйтесь, я это сделаю, — добавил он с едва заметным вздохом.
Райт предпочел не комментировать это заявление, тем паче, что Гомер уже перешел к другой теме.
— И никаких следов мозга миссис Мюир? — с легким сожалением осведомился он.
Повергнутый в изумление тем, что начальнику удается задавать столь немыслимые вопросы самым прозаическим тоном, Райт снова поймал себя на ощущении, что диабаз у него под ногами вот-вот будет расцвечен содержимым его желудка.
— Нет, сэр, — ответил он сквозь зубы, чувствуя, как у него сжимается горло.
Гомер нахмурился.
— И куда он мог его деть? — риторически осведомился он, словно разговор шел о спрятанной детской игрушке. — Что он с ним сделал?
— А мы уверены, что он действительно вынул мозг, сэр?
Гомер отреагировал на этот вопрос, изобразив на своем лице презрение. И Райт про себя отметил, что оно хорошо удается его начальнику.
— Конечно, Райт. Почитайте дело. Пендред всегда потрошит тела, удаляет внутренние органы и вынимает мозг.
Райт, читавший дела не чаще, чем учебники по высшей математике, но безусловно слышавший о деле Пендреда, оказался в затруднительном положении, что с ним происходило довольно часто. Гомер вел себя непривычно с. тех самых пор, как они получили вызов. За все годы работы со своим самовлюбленным и все же милым начальником он никогда не видел его в таком состоянии. Обычно любое убийство, с какой бы мерзостью ни приходилось сталкиваться, вызывало у Гомера прилив беспристрастного усердия и медицинского интереса, которые, естественно, окрашивались определенной долей отвращения, однако в данном случае все с самого начала шло не так. Как только Гомер услышал о состоянии найденного тела, он начал излучать — Райт вынужден был признать это — чувство удовлетворения. И по мере того как шло время, это удовлетворение только возрастало, а Райт, не понимавший, чем оно вызвано, и видевший перед собой лишь чудовищность происшедшего, все больше и больше терялся в догадках. «Как можно получать удовольствие от этого кошмара?» — спрашивал он себя снова и снова.
— Может, на этот раз он решил сделать исключение, сэр.
Гомер оторвал взгляд от дома и запущенного сада, в котором они стояли, резко развернулся и уставился на Райта с недоумевающим и даже отчаянным видом.
— Вы что, не слышали, что я сказал? — раздраженно осведомился он. — Пендред всегда извлекает мозг. И куда-нибудь его прячет. Это такая шутка.
И Райт уже не в первый раз подумал, а в своем ли уме Гомер и не является ли его состояние следствием помутнения рассудка.
— Но Пендред мертв, сэр, — не без внутреннего содрогания, осторожно заметил он.
Гомер совершил нечто немыслимое, доведя степень своего презрения до одиннадцати по десятибалльной шкале. Он уже открыл рот, и все его поведение свидетельствовало о том, что готовые сорваться с его языка слова будут более едкими, чем щелочь, но в этот момент в доме началось какое-то движение, и его внимание переключилось туда. В дверях появился совсем юный констебль в гражданской одежде, который со смесью возбуждения и сожаления сообщил:
— Мы нашли его, сэр.
И Гомер, позабыв о неподобающем замечании Райта и сложив на груди свои маленькие изящные ручки, поспешил внутрь. Райт не мог поклясться, но ему показалось, что он их удовлетворенно потирает.
— Идите и получите показания мужа, — бросил Гомер через плечо. — И спросите его о Пендреде.
Мартин Пендред всю жизнь прожил в одном и том же доме. Это был стандартный облупившийся маленький домик, который бесстыдно обступили соседи и которому оставались только беззвучные сетования. Он стоял на тихой улице, но эта тишина свидетельствовала об упадке и отчаянии. Люди не жили в этих домах, а прятались в них, выходя лишь украдкой.
С одной стороны от Мартина жил старик Уилмс, отчаянно гордившийся собственной независимостью и странным образом не замечавший своей несамостоятельности. Мартин прожил с ним рядом все свои сорок лет, и их отношения так и не улучшились. Когда Мартин появился на свет — через три минуты после брата, — Уилмс уже в течение двадцати лет был обитателем Бэтлдауна. Поэтому Мартин с детства помнил его старым и одиноким, словно тот был таким при зарождении мира и должен был остаться таким же при его конце.
Пендреды не ладили с Уилмсом с самого начала, особенно после того, как у них появились двойняшки, непрестанно оравшие в своей коляске. Из-за тонкости стен их исключительно нетерпимое отношение к миру должны были разделять все соседи, и если мистер и миссис Шарпи в доме справа его понимали, то об Уилмсе, живущем в своем замке слева, нельзя было сказать того же. Когда близнецы подросли и превратились в одинаковых мальчиков со странностями, они стали вести себя тише; однако теперь они компенсировали громкость голосов своей активностью. Даже гиперактивностью. Это была такая бескомпромиссная, непрестанная и маниакальная активность, которая довольно быстро довела их отца и мать до исступленных криков, так что создание шумового фона стало семейной традицией.
Впрочем, это никоим образом не влияло на мальчиков. Они делали то, что хотели. Их обуял всепоглощающий интерес к миру, не терпевший никаких препятствий и в то же время незаметный для стороннего наблюдателя, включая их родителей. Было очевидно только, что они чем-то серьезно поглощены. Братья то и дело перешептывались, и хотя они явно друг друга понимали, для всех остальных их разговоры оставались тайной. Они беседовали без слов, с помощью одних лишь монотонных звуков, с неизменным выражением лиц. Трудно было себе представить, как таким образом можно общаться, но тем не менее они общались.