Медицинский триллер. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)
— А другого пути нет?
— Пока Карлос Ариас-Стелла для нас — всего лишь имя. Чтобы его разыскать, он должен стать человеком, живым человеком из плоти и крови, человеком, принимающим решения и совершающим поступки. Если мы знаем, что это за человек, то сможем предсказать и его дальнейшие шаги. Это, — доктор указал на папку, — должно помочь нам превратить имя в человека.
Елена некоторое время размышляла над словами доктора, потом кивнула, соглашаясь, хотя внутренне все еще не могла примириться с принятым ими решением. Беверли благодарно помалкивала. Айзенменгер снова взял в руки папку и принялся внимательно изучать ее содержимое, передавая прочитанные страницы Елене. Та просматривала их, делая какие-то пометки у себя в блокноте. Беверли, видимо все-таки сжалившись над своими гостями, направилась на кухню, чтобы приготовить кофе. Когда она покидала гостиную, Айзенменгер спросил ее:
— А фотография? Как вы добыли фотографию?
— У него есть загранпаспорт.
Изучение досье Карлоса заняло около часа. Теперь они знали о нем если не все, то почти все. Родился тридцать четыре года назад в семье врача-испанца; заурядный ученый, не сделавший ничего, чтобы пойти по стопам отца, хотя и имевший все возможности и, главное, способности к научной работе. Был принят на работу в Норвичский университет, где вел курс биохимии; начал писать докторскую диссертацию, но из-за внезапной смерти отца работу забросил. Второе замужество матери нанесло ему, судя по всему, очередную психологическую травму — об этом говорила куча штрафов за аварии на дороге, не повлекшие, однако, за собой серьезных травм. Во всех случаях имело место повышенное содержание алкоголя в крови; кроме того, дважды задерживался за вождение автомобиля в нетрезвом состоянии.
Частая перемена мест работы, трижды за год, всюду младший научный сотрудник, однажды даже разродился статьей — в досье имелась ее копия, и, насколько мог судить Айзенменгер, она заслуживала интереса, но это ничего не значило. Академические рощи претерпели со времен Платона значительные изменения — количество стало главным, а качество второстепенным.
Работа в Сент-Джереми оказалась малоперспективной, генетика растений не вызывала прилива вдохновения даже у энтузиастов, тем не менее работа Карлоса неожиданно пролила свет на клеточную кинетику. За первой статьей последовали еще три публикации в серьезных научных журналах, и анкета Ариаса-Стеллы стала выглядеть ярче. Потом была работа в «ПЭФ».
С этого момента информация о Карлосе сделалась обрывочной и схематичной. Банковские счета увеличились: цифры показывали, что доходы Карлоса выросли, а потребности сократились — денег со счета он стал снимать меньше. Только через двадцать два месяца после пожара счета Ариаса-Стеллы начали уменьшаться. Но особенно заинтересовали Елену и Айзенменгера сведения о пожаре — первые полицейские рапорты, которые Люк раскопал для Беверли, разительно отличались от заключений следователей и экспертов страховых агентств.
Далее все шло по уже знакомому сценарию: еще три ДТП, все в состоянии алкогольного опьянения, и очередные неприятности с местной полицией. Работа в Лейшмановском центре, не бог весть каком научном учреждении, ставшая спасением от очень вероятного краха.
Пока Айзенменгер и Елена изучали пухлое досье, Беверли молча сидела напротив них. Когда гости перевернули последнюю страницу, она спросила:
— Ну и как?
На что Елена смогла сказать лишь одно:
— Блестяще.
Беверли снисходительно улыбнулась:
— Спасибо за признание.
Айзенменгер заговорил не сразу. После долгих размышлений он произнес:
— Как-то ведь он сообразил, что дело пахнет керосином…
— Вот именно — «как-то».
— Ни слова о личной жизни, — после очередной паузы заметил доктор.
Елена пробормотала:
— Даже Большая Сестра не может контролировать все. Беверли сделала вид, будто не услышала ее слов.
Айзенменгер откинулся на спинку дивана и закрыл глаза; казалось, он задремал. Елена взяла инициативу в свои руки:
— Возможно, он узнал про Милли.
— Значит, все это время он не терял с ней связь, — подхватила Беверли, — и, узнав о ее смерти, попытался либо созвониться, либо списаться через Интернет с остальными, но те тоже оказались мертвы.
— И вот тут до него дошло, что из шестерых, бывших на Роуне, он, вероятно, последний, кто остался в живых, — закончила Елена.
Они быстро переглянулись, одновременно подумав, как вообще можно жить в таком мире. Айзенменгер продолжил:
— И он сбежал. Но куда? Есть у нас информация, по которой мы могли бы его вычислить?
— А какими средствами наблюдения пользуется полиция? — обратилась Елена к Беверли. — То есть я хочу спросить, есть ли у вас доступ к оперативным данным?
Беверли ничем не показала, что вопрос Елены ей неприятен, и спокойно объяснила:
— Два стандартных метода поиска: мне будут сообщать о любых операциях с кредитной карточкой Карлоса Ариаса-Стеллы, а также о его переговорах по мобильному телефону.
— С какой задержкой? — поинтересовался Айзенменгер.
— Сутки.
Айзенменгер промолчал, но по всему было видно, что это его огорчило.
— За сутки Розенталь может запросто найти Карлоса и расправиться с ним, — проговорила Елена, которая испытывала явное удовольствие, найдя слабое место в возможностях Беверли.
Айзенменгер глубоко вздохнул и резко поднялся на ноги.
— В общем и целом, это окажет нам существенную помощь. Но я думаю, мы должны попытаться вычислить, куда он мог направиться, прежде чем он успеет наследить.
Доктор протянул руку, помогая Елене встать. Беверли продолжала сидеть и, глядя на собиравшихся уходить гостей, спросила:
— Ну и что теперь?
Айзенменгер, будучи уже на полпути к двери, по-видимому, не расслышал вопроса. Шедшая за ним следом Елена произнесла:
— Мы с вами свяжемся.
Хартман возвращался домой в непривычном настроении: ему было легко. Именно это слово как нельзя лучше подходило к его состоянию. Легко — само его звучание доставляло Хартману ни с чем не сравнимое наслаждение. Последние два дня он испытывал радостное чувство, постоянно повторяя эти простые и сладостные звуки.
Легко.
Он знал, что это один из тех редкостных моментов жизни, когда нет ничего, кроме счастья, когда ничего другого не нужно, когда никакие внешние силы и обстоятельства не способны разрушить мир, царящий в душе. Даже Аннетт и дети и те вызывали в нем радостные чувства. Жизнь была прекрасна и безоблачна, словно он заново начал ее с чистого листа.
Но он ошибался…
Подходя к своему дому, он заметил припаркованный у его подъезда полицейский автомобиль, но не придал этому особого значения. Настроения Хартмана не испортил даже стоявший рядом лимузин тестя — до такой степени его переполняло счастье.
Едва Хартман закрыл за собой дверь, как из полумрака выглянуло детское личико:
— Папочка?
Он мог бы уже сообразить, что что-то происходит, но давно забытое чувство радости опьяняло Хартмана и притупляло восприятие.
— Что такое, Джей? Почему ты еще не в постели?
Джей плакал. Он спускался по лестнице, хватаясь крохотной ручонкой за перила. Когда он подошел ближе и оказался в полосе яркого света, Хартман увидел, что его сын не только плачет, но и страшно напуган. В этот момент что-то щелкнуло у Хартмана внутри.
— Что с тобой, Джей? Что-нибудь случилось? Это сестренка? Мама?
Малыш посмотрел на отца и, заикаясь, сказал:
— Маме плохо. Она плачет и ничего не говорит.
— Почему? Что случилось?
Если Джей и знал, что произошло, ответить он не успел, потому что в это самое мгновение отворилась дверь гостиной и в ее проеме появился Пирс Браун-Секар. Судья остановился и несколько секунд молча смотрел на зятя в упор, после чего перевел взгляд на внука. Во взгляде тестя Хартман прочитал такое презрение, увидел в нем столько гнева и одновременно высокомерного торжества, что сразу понял все. Он моментально осознал, в какой ситуации находится, и картины собственного будущего одна ужаснее другой предстали ему как наяву. Этот неожиданный переход к действительности — вовсе не такой радужной, какой она представлялась ему всего минуту назад, — буквально парализовал Хартмана.