Медицинский триллер. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Айзенменгер улыбнулся:
— Все равно это наводит на серьезные размышления.
Елена сидела, ссутулившись, сжав кулаки и упершись локтями в колени. Наконец, подняв взгляд на Айзенменгера, она произнесла:
— Мне нужно, чтобы ты помог мне в этом деле, Джон.
В ее глазах и голосе было столько мольбы, что Айзенменгер не нашелся с ответом. Он знал, что рано или поздно она произнесет нечто подобное, и ждал этого момента с тайным удовольствием; но сейчас, когда главное наконец было сказано, он почувствовал какую-то странную неловкость.
  
— Дай мне немного времени, Елена. Утро вечера мудренее.
Аннетт договорилась встретиться с отцом вечером в ресторане в нескольких сотнях метров от Линкольнз-иннфилдз, неподалеку от своей конторы. Они виделись регулярно, поэтому отец всегда находился в курсе всех событий в жизни дочери. Аннетт была его единственным ребенком, и хотя она также поддерживала близкие отношения с матерью, за советом или за помощью всегда обращалась к отцу. Как обычно, едва Аннетт вошла в зал ресторана, отец встал, причем так проворно, как будто ему не было пятидесяти лет или, точнее говоря, как если бы он отказывался замечать свой возраст.
Голову Пирса Браун-Секара украшали блестящие седые волосы, которые он изящным движением откидывал назад, и они спадали почти до воротничка; аристократично изогнутые брови, под которыми прятались темно-карие глаза, как нельзя лучше подчеркивали правильность черт его лица, а тонкий, но выдававшийся вперед нос словно являлся продолжением длинной шеи. В целом лицо Браун-Секара можно было бы назвать привлекательным, если бы не застывшее на нем выражение жестокости, которое усиливал шрам на верхней губе с левой стороны рта (следствие детского падения с велосипеда), отчего его улыбка всегда выходила кривой и зловещей. Впрочем, сам Браун-Секар считал, что впечатление, которое производит на людей его внешность, ему только на руку.
Он расцеловался с дочерью и, подождав, когда Аннетт устроится поудобнее, опустился на стул.
— Как ты, Аннетт? — спросил он и, не дожидаясь ответа, задал новый вопрос: — Как дети? Надеюсь, они выздоровели?
Она поспешила его успокоить:
— Им намного лучше. Почти здоровы.
Он удовлетворенно кивнул:
— Я боялся, не грипп ли это.
— Да нет, ничего страшного. Легкая простуда.
Закончив таким образом официальную часть, Браун-Секар заказал бутылку фраскати. Здоровье Марка Хартмана его, судя по всему, не интересовало. Официант подал вино и, приняв заказ на салаты, почтительно удалился. Разговор ни о чем лился у отца с дочерью с той же легкостью, что и капли пота с жеребца — победителя скачек. И только приступив к еде, Аннетт заговорила о том, что, собственно, и привело ее сегодня к отцу.
— Папа, меня беспокоит Марк.
При упоминании имени Марка Хартмана Пирс Браун-Секар моментально превратился из отца в судью. На какое-то мгновение он замер, затем поднял глаза на Аннетт и снова как ни в чем не бывало принялся за салат. Всецело поглощенный содержимым своей тарелки, он переспросил:
— Беспокоит? И в каком смысле?
По правде говоря, Аннетт чувствовала себя несколько неловко. Она знала, что отец недолюбливает Марка, знала, что он может быть бестактным и даже грубым (она давно поняла, что грубость и желчность являются неотъемлемыми свойствами его натуры), и не хотела давать ему в руки оружие против мужа. Браун-Секар заметил нерешительность дочери и тоном, не допускающим возражений, произнес:
— Ну что ты, Анна, давай рассказывай. Я же вижу, тебя что-то гнетет. Надеюсь, я смогу помочь.
При этом его губы растянулись в зловещей улыбке, но это следствие старого шрама было привычным для Аннетт, которая очень любила своего отца.
— Он изменился, — выдавила она наконец.
— Изменился? В каком смысле?
Аннетт Хартман, будучи адвокатом, привыкла формулировать мысли четко и ясно, но сейчас ситуация была иной, и она не сразу нашлась с ответом.
— Ну, в частности, у него откуда-то появились деньги.
Браун-Секар лучше, чем кто-либо другой, представлял себе своеобразное финансовое положение зятя, поскольку сам некогда выступил автором унизительного для Марка Хартмана брачного договора.
— Ты уверена?
— Марк опять играет. А это значит, что он полностью рассчитался с букмекерами. И еще он продал старую машину и купил спортивный «ауди».
Эта новость заставила седые брови Браун-Секара удивленно взметнуться. Автомобиль, который Аннетт назвала старым, был еще совсем новеньким, однако он не шел ни в какое сравнение с «ауди».
— Что-нибудь еще?
Аннетт задумалась.
— С ним вообще что-то происходит. Когда он вернулся с конференции в Шотландии, то первые два дня был тише воды ниже травы, даже, я бы сказала, как-то подавлен. А теперь стал совсем другим. То он весел и пребывает в прекрасном настроении, то становится совершенно невыносимым. В такие минуты ему ничего нельзя сказать — он моментально впадает в ярость.
Браун-Секар вздохнул. Он, как мог, старался хорошо относиться к человеку, которого дочь выбрала себе в мужья, но с первой же встречи заметил в Хартмане нечто такое, что сделало невозможными теплые отношения между ними. Браун-Секар знал, что ко всем поклонникам Аннетт он относился, пожалуй, слишком строго, но Хартман казался ему во всех отношениях неудачным выбором. Он считал своего зятя человеком слабым, поверхностным и мелочным, к тому же легко поддававшимся панике. Будь его воля, он ни за что не позволил бы дочери выйти замуж за такого человека, но таково было решение Аннетт, и ему не оставалось ничего иного, как принять выбор дочери, предусмотрев при этом возможность держать зятя в определенных рамках. Рамках, установленных им, Пирсом Браун-Секаром.
Отец Аннетт не видел бы большой беды в некоторых недостатках зятя — он прекрасно знал, что и сам не безгрешен, — но недостатки Хартмана представлялись ему просто вопиющими.
И, что самое страшное, с годами они только росли.
Но вслух он всего этого не сказал, а лишь заметил:
— Вряд ли твоему мужу понравится, если я вмешаюсь в ваши дела.
На лице Аннетт промелькнула тревога:
— Боже, папа, ни в коем случае! Это последнее, чего бы мне хотелось.
Он посмотрел на дочь и вспомнил время, когда Аннетт была по уши влюблена в Марка. Вряд ли сейчас она может сказать, что по-прежнему питает к нему столь страстную любовь. Аннетт между тем продолжала:
— Он думает, что ты его терпеть не можешь. Что бы ты ни сказал ему, от этого будет только хуже.
Браун-Секар знал, что Хартман никогда не понимал истинных причин его холодности к нему, усматривая их в более высоком социальном статусе тестя, в то время как Браун-Секара это заботило меньше всего. В зяте он прежде всего видел скопище недостатков, которые могли сделать несчастными его дочь и внуков.
Браун-Секар отложил в сторону нож и вилку. Салат на его тарелке оставался почти нетронутым.
— Тогда чего ты ждешь от меня, Аннетт?
— Мне хочется, чтобы ты разрушил мои подозрения, сказал, что все это пустое или еще что-нибудь, но я знаю, ты этого не скажешь.
— Нет, — согласился он, — этого я не скажу.
Аннетт откинулась в кресле и провела пальцем по краешку бокала — он оказался холодным и влажным.
— Ты думаешь, он мне изменяет? Берет деньги у какой-нибудь женщины?
Браун-Секар неторопливо протянул руку через стол и коснулся кончиками пальцев руки дочери. Ему никогда не приходило в голову скрывать от нее свои мысли.
— Не знаю, но, что бы это ни было, думаю, ни к чему хорошему это не приведет.
Она кивнула, плечи ее поникли, а взгляд уперся в недоеденный салат.
  
— Что же мне делать, папа?
Сейчас Браун-Секар испытывал странное чувство — гремучую смесь возбуждения, отвращения и гнева, но на лице его отразилась лишь озабоченность.
— Нам нужны доказательства, дочка. Тогда мы сможем действовать.
Аннетт ничего не сказала, что само по себе означало согласие. Чтобы как-то приободрить ее, Браун-Секар с улыбкой добавил: