Медицинский триллер. Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

— Как его жена?
— Вроде ничего. Месяцев пять назад выписалась из больницы. Они переехали, а сам Боб теперь работает с шурином.
— Так что же все-таки случилось с его женой? Я так и не знаю.
— Боб говорит, что нервный срыв.
Елена вновь смущенно замолчала. Ей столь о многом хотелось поведать Айзенменгеру, рассказать, насколько важны для нее те события, как волнуют ее душу воспоминания о них. Глядя на нее, доктор чуть было не рассмеялся ее смущению, но пауза затягивалась, и тишина становилась невыносимой.
  
— А ты? — поинтересовался он. — Как ты?
— А, все без изменений. К счастью, находятся кое-какие уголовные дела.
— А как насчет друга?
Намеренно ли он задал последний вопрос так, что он прозвучал бестактно? Или Айзенменгер тем самым хотел показать, что ему совершенно безразлично, встречается она с кем-нибудь или нет?
Елена замерла, на несколько мгновений полностью уйдя в себя, и лишь усилием воли сумела стряхнуть оцепенение. С застенчивой, едва заметной улыбкой она проговорила:
— В настоящее время нет.
Доктор и сам не понимал, зачем спросил об этом, тем самым невольно позволив этой женщине вновь взять над ним власть.
— Послушай, Елена…
Она резко повернулась к нему.
— Я знаю, что не должен был вот так исчезать…
Она подняла тонкие брови. Ее ярко-красные губы сжались, и зеленые глаза пристально взглянули на доктора.
— Это был твой выбор.
Произнесенная Еленой короткая фраза прозвучала как выстрел.
— Я только хотел сказать, что…
Он осекся, и Елена опять как ни в чем не бывало посмотрела на него. Казалось, слова Айзенменгера не вызвали у нее ничего, кроме невинного интереса, и он понял, что эта женщина снова его дразнит. Конечно, она совершенно точно знает, что он скажет в следующую минуту и какой боли будут полны эти слова. С первой их встречи, когда Айзенменгер заговорил с ней, Елена начала поддразнивать его, и всякий раз это вызывало у доктора одновременно и восхищение, и чувство беспомощности. И сейчас он опять и ненавидел, и желал ее. Он видел, что вновь становится игрушкой в руках Елены, но, как ни странно, ему это нравилось. Он опять поддавался ей.
— Я очень признателен тебе за то, что ты приехала.
Попивая кофе, Елена не переставала внимательно следить за Айзенменгером; в ее взгляде было что-то оценивающее.
— Мне пора ехать, — произнесла она наконец твердым тоном, поставив пустую кружку на стол. — Нужно вызвать такси.
Но, какова бы ни была причина ее появления здесь, Айзенменгер не хотел ее отпускать. Он вдруг подумал, что ему незачем бежать от воспоминаний, что в его прошлом было и много хорошего и этого не следует забывать. Хотя бы все то, что связано с Еленой.
— А как насчет ужина? — нашел Айзенменгер предлог задержать ее. — Мы можем поехать в Мелбери, до него всего шесть-семь километров, зато там есть несколько неплохих ресторанов.
Елена взглянула на часы.
— Уже поздно, а мне еще три часа добираться… — неуверенно произнесла она.
— Ты могла бы остаться, — предложил он и тут же добавил, не желая напугать свою гостью: — Здесь есть вторая комната.
Но то ли смущенная видом его жилища, то ли в силу каких-то иных соображений Елена покачала головой. И тогда Айзенменгер использовал последний довод:
— Мы могли бы поговорить о работе, которую ты хотела мне предложить…
Он отвез Елену в «Чекерз», постоялый двор шестнадцатого века, со старинными стенами и массивными дубовыми балками под потолком. После того как они спустились по коварным ступеням, им пришлось пригнуть головы, чтобы пройти сквозь низкий дверной проем, ведущий в холл гостиницы. Это место действительно оказалось замечательным: сама его атмосфера, казалось, была пропитана духом давних времен, во всем открывалось столько очарования, что самый взыскательный турист остался бы доволен. Их конечной целью было маленькое бистро в зимнем саду на задворках гостиницы, которое доктор, однажды побывав здесь, нашел весьма приличным.
Они сели за маленький столик у старинного, изъеденного древесными червями столба, и Айзенменгер заказал тайское блюдо из курицы, а Елена остановила свой выбор на тушеном перепеле. В зале было темновато, но Айзенменгер не придавал этому значения. Он позабыл о том, какое очарование может источать его спутница и насколько гипнотически это действует на него. Хотя их отношения никогда не выходили за рамки делового сотрудничества, сожаления по этому поводу только подогревали его романтический настрой, и Айзенменгер исподволь следил за каждым движением Елены.
Покончив с ужином, они перебрались в небольшую, но уютную гостиную, куда им подали кофе; от десерта они отказались. Они сидели, утопая в глубоких, протертых до дыр и прожженных сигаретами креслах, столик перед ними украшали пятна, оставленные горячими кружками сотен, если не тысяч посетителей бистро.
— Так что ты хотела от меня, что я должен сделать? — Айзенменгер боялся, что не справится с желанием удержать Елену и, когда придет время расставаться, на него снова нахлынут воспоминания. И все-таки он чувствовал, что желание быть рядом с этой женщиной побеждает в нем все прочие чувства.
Елена доверительно наклонилась к нему, и Айзенменгер был опьянен ароматом ее духов.
— Возможно, в этом деле и нет ничего необычного, но неделю назад ко мне обратился человек по имени Суит. Рэймонд Суит. — Елене пришлось сделать паузу, так как в этот момент подошел официант с двумя чашками кофе. — Недавно он потерял свою дочь Миллисент, она умерла от рака.
— Сколько ей было лет?
— Двадцать три.
— И какой именно рак?
— Лимфома.
Доктор понимающе кивнул. Вполне возможно.
— И что заставило этого Рэймонда Суита обратиться к адвокату?
— У него претензии к больнице. Ему кажется, что там намеренно подменили тело и вместо его дочери кремировали кого-то другого.
— Как я понимаю, он не хотел кремации?
— Он вообще не хотел, чтобы ее хоронили.
Айзенменгер отхлебнул кофе и, услышав ответ Елены, издал удивленное восклицание, не успев отвести чашку ото рта. Затем, поставив ее на стол, он саркастически хмыкнул:
— И почему?
— Он не верит заключению патологоанатома. Суит утверждает, что его дочь убили.
Айзенменгер посмотрел на Елену, и их взгляды встретились. В общем-то, такое развитие событий Айзенменгера вполне устраивало, если бы ему не пришлось гадать, какой именно смысл вкладывает в свои слова Елена.
— Но это лишь подозрения, ведь на самом деле ее не убили?
— Суит утверждает, что убили. Он в этом уверен.
— Он что, сумасшедший?
Елена ответила медленно, старательно подбирая слова:
— Нет, он не сумасшедший, пожалуй, правильнее назвать его одержимым.
— Ну и кто, по словам этого одержимого, убил его дочь?
— «Пел-Эбштейн-Фармасьютикалс».
Это было даже не смешно, а просто смехотворно.
— «ПЭФ»? Ты хочешь сказать, что девушка умерла от аллергии на один из их препаратов?
— Не совсем так. — Елена сделала небольшой глоток кофе, едва коснувшись губами края кружки. Это позволило ей собраться с мыслями. — Вот.
Она достала из сумочки миниатюрный диктофон и, положив его на середину стола, воровато оглянулась, словно боялась, что их разговор могут подслушать.
— Надеюсь, это не привлечет ненужного внимания, — пробормотала она и нажала на «пуск».
Заинтригованный Айзенменгер всем корпусом подался вперед, стремясь ничего не упустить, но диктофон издавал лишь шипящие и булькающие звуки, в которых доктор не сразу распознал чье-то дыхание. Качество записи было таким отвратительным, как будто ее сделали в брюхе кита. Тем не менее в одном из промежутков между бульканьем и гортанным журчанием Айзенменгер совершенно отчетливо услышал слово «помоги».
  
Он так удивился, услышав хоть что-то членораздельное, что поднял глаза на Елену. Та напряженно смотрела на него, и Айзенменгеру показалось, что она вот-вот расплачется. Голос, доносившийся из диктофона, лишь отдаленно напоминал человеческий, скорее его можно было назвать голосом зомби. И что значило это «помоги»?