Лекарь Империи 11 (СИ)

Я видел этот ужас сейчас. В глазах молодого парня, который сидел на больничной кровати и пытался — безуспешно — удержать свои руки на месте.
— Славик, — сказал я, не отрывая взгляда от пациента. — Десять миллиграммов диазепама внутримышечно. Немедленно.
— Понял.
Славик метнулся к шкафчику с медикаментами. Я слышал, как он открывает дверцу, как гремит ампулами, как шуршит упаковка шприца. Привычные звуки, успокаивающие в своей рутинности.
  
Я подошёл к кровати. Парень смотрел на меня — сквозь хаос собственных движений, сквозь страх и непонимание.
— Как тебя зовут? — спросил я спокойно, присаживаясь на край кровати. Не слишком близко, чтобы не вторгаться в личное пространство, но достаточно близко, чтобы он чувствовал моё присутствие.
— Ар… Арсений, — выдавил он между спазмами. Его челюсть дёрнулась, и следующее слово получилось смазанным: — Арсений В-вяземский.
Вяземский. Где-то я ее слышал.
— Арсений, — сказал я ровно, глядя ему прямо в глаза. — Меня зовут Илья Григорьевич. Я лекарь. Сейчас тебе сделают укол, и станет легче. А потом мы поговорим. Хорошо?
Он попытался кивнуть. Получилось плохо — голова дёрнулась в сторону, потом обратно. Но намерение я понял.
Славик вернулся со шприцем. Я поймал взгляд Арсения.
— Небольшой укольчик, — сказал я. — Почувствуешь лёгкое жжение, потом — расслабление. Не пугайся.
Я придержал его правую руку — она дёргалась, как живая, пытаясь вырваться — и кивнул Славику. Тот быстро, уверенно ввёл иглу в дельтовидную мышцу и надавил на поршень.
Десять миллиграммов диазепама. Старый добрый бензодиазепин, проверенный временем и миллионами пациентов. Не лечит причину, но снимает остроту — расслабляет мышцы, успокаивает нервную систему, даёт передышку. То, что нужно, чтобы человек мог нормально разговаривать и не покалечился от собственного тела.
Теперь — ждать.
Я смотрел на Арсения, отсчитывая про себя секунды. Тридцать… шестьдесят… девяносто. Диазепам при внутримышечном введении начинает действовать через три-пять минут. Пиковая концентрация — через пятнадцать-тридцать.
Постепенно движения стали менее резкими. Рука уже не взлетала, а просто подёргивалась. Нога перестала сгибаться и разгибаться — только мелко дрожала. Голова успокоилась, хотя иногда всё ещё дёргалась в сторону.
— Лучше? — спросил я.
— Да… — Арсений сглотнул. Его лицо блестело от пота, но в глазах появилось что-то похожее на облегчение. — Намного. Спасибо.
— Не за что. Это временная мера, она даст нам время разобраться, что происходит.
Я посмотрел на него внимательнее, оценивая то, что видел.
Молодое лицо, правильные черты, высокие скулы. Коротко стриженые тёмные волосы. Тело атлета — широкие плечи, мощная грудная клетка, узкая талия, развитые мышцы рук и ног. Ни грамма лишнего жира, каждая мышца прорисована под кожей. Руки с характерными мозолями на ладонях — следы многочасовых тренировок на брусьях и перекладине.
Это было тело, созданное для контроля. Для точных, выверенных движений. Для прыжков, сальто, стоек на руках. Тело, которое подчинялось своему владельцу безоговорочно.
И вот теперь это же тело предавало его. Двигалось само по себе, игнорируя команды мозга. Танцевало свой страшный, хаотичный танец.
— Славик говорит, ты гимнаст, — сказал я. — Профессиональный?
— Да, — в голосе Арсения появилась гордость, смешанная с болью. — Сборная области. Мастер спорта. Я… — его голос дрогнул, — я должен был ехать на имперский отбор. Через месяц.
— Имперский отбор?
— Да. В столицу. В сборную страны. Это… — он отвёл взгляд, и я заметил, как блеснули его глаза. — Это была моя мечта. С детства. С пяти лет.
— С пяти лет?
— Мама привела меня в секцию, когда мне было пять. Тренер сказал, что у меня талант. С тех пор я… я только этим и занимаюсь. Каждый день. Шесть часов минимум. Иногда восемь.
Я молча кивнул, слушая.
— Гимнастика — это вся моя жизнь, — продолжал Арсений, и его голос становился всё тише. — Я не знаю, кто я без неё. Не знаю, что буду делать, если… если не смогу…
Он не договорил. Не смог.
Я понимал его. Понимал лучше, чем он мог подумать. В прошлой жизни я тоже знал людей, которые положили всё на алтарь своего призвания. Спортсменов, музыкантов, учёных. Людей, для которых их дело было не работой, не хобби — а смыслом существования. И я видел, что происходило с ними, когда этот смысл отбирали.
Некоторые ломались. Совсем.
— Расскажи мне поподробнее, — попросил я, меняя тему на более безопасную. Более медицинскую. — Когда всё началось? С самого начала, не упускай деталей.
Арсений задумался, собираясь с мыслями. Его правая рука всё ещё подёргивалась, но уже не так сильно.
— Три недели назад… нет, почти четыре… у меня заболело горло. Ничего серьёзного, я думал — обычная простуда. Продуло где-то, или подхватил от кого-то в раздевалке. Такое бывает.
— Сильно болело?
— Средне. Глотать было неприятно, температура небольшая — тридцать семь и пять. Тренер сказал отлежаться пару дней, не ходить на тренировки, чтобы не заражать других. Я отлежался, попил чай с мёдом, и всё прошло. Вернулся к тренировкам.
— К врачу ходил?
— Нет. Зачем? Само же прошло.
Я мысленно вздохнул.
«Само прошло». Любимая фраза пациентов всего мира. И всех времён, видимо. Сколько раз я это слышал — и в прошлой жизни, и в этой. И сколько раз за этим «само прошло» скрывались недолеченные инфекции, пропущенные диагнозы, тикающие бомбы в организме.
Стрептококковая ангина — если это была она — не проходит просто так. Она притворяется, что прошла. Отступает, затаивается, ждёт. А через две-три недели — бьёт. По сердцу, по почкам, по суставам. По мозгу.
— Дальше, — сказал я.
— Дальше… — Арсений нахмурился, вспоминая. — Неделю назад начались странности. Я стал ронять вещи. Ложку за завтраком уронил. Потом телефон. Потом… потом на тренировке не удержал хват на перекладине. Чуть не упал.
— Руки не слушались?
— Да! Именно так! Как будто… как будто они сами решают, что делать. Я хочу схватить что-то — а рука дёргается в сторону. Или сжимается не вовремя. Или разжимается.
— Тренер что-то заметил?
— Да. Сказал, что я переутомился. Дал выходной. Но лучше не стало. Хуже стало.
Арсений замолчал, и его лицо исказилось — не от боли, от воспоминаний.
— Позавчера на тренировке я упал с коня. Просто… потерял равновесие. В середине элемента, который делал тысячу раз. Рука дёрнулась не туда, я потерял опору и упал. Такого со мной не было с десяти лет, понимаете? С десяти лет!
— А сегодня?
— Сегодня были соревнования. Городские. Отборочные перед имперским турниром. Я думал — справлюсь. Думал — соберусь, сконцентрируюсь, всё будет нормально.
Он криво усмехнулся.
— Вышел на брусья. Начал программу. И всё поплыло. Руки, ноги — как чужие. Как будто они принадлежат кому-то другому, а этот другой — пьяный идиот, который не знает, что с ними делать.
Его голос сорвался.
— Я упал. Прямо на глазах у всех. У судей, у тренеров, у родителей. Упал — и потерял сознание.
Он замолчал. Его правая рука дёрнулась — остаточный спазм, несмотря на диазепам.
— И температура? — уточнил я.
— Да. Поднялась уже здесь, в больнице. Тридцать восемь и пять, медсестра сказала.
Я встал, мысленно выстраивая картину.
Итак. Что мы имеем?
Недолеченная ангина три-четыре недели назад. Высокий титр антистрептолизина — значит, стрептококк был. Лихорадка. И хорея — классические непроизвольные движения, которые начались через две-три недели после инфекции.
Пазл складывался. Почти. Но «почти» в медицине не считается. Нужны доказательства. Нужно исключить всё остальное.
  
— Славик, — я повернулся к ординатору, который стоял у двери с блокнотом. — Выйдем.
Мы вышли из палаты.
— А теперь записывай план обследования. —сообщил я ему.
Славик кивнул, приготовив ручку.