Лекарь Империи 11 (СИ)

— Двуногий? — голос Фырка был любопытным. — И что ты об этом думаешь?
Хороший вопрос. Что я об этом думал?
Я вышел из подъезда, остановился на крыльце.
Факт первый: Вероника сказала, что отец вернулся к трезвой жизни. Факт второй: отец здесь не живёт уже месяц. Вывод: либо он ей врал, либо соврала она.
Раздражало ли меня это? Да. Но все люди что-то скрывают. Пациенты врут врачам каждый день — о том, сколько пьют, сколько курят, принимают ли лекарства. Это не конец света. Это просто… данность.
  
Однако от самых близких людей этого не получать не хочется.
Другое дело, что мне хотелось понять — зачем. Какой в этом смысл? Что она прячет?
— Ладно, — сказал я вслух. — Поехали домой.
— Наконец-то, — оживился Фырк. — Задолбал этот Владимир уже. Хочется к себе, в уютную нашу больничку.
Я достал телефон и начал искать службы междугородних перевозок. Первая компания не брала трубку. Вторая сказала, что свободных машин нет до вечера. Третья — какое-то частное агентство с дурацким названием «Ласточка-экспресс» — ответила сонным женским голосом:
— Владимир — Муром? Сейчас посмотрю… Есть водитель, но он освободится через двадцать минут. Устроит?
— Устроит. Куда подъехать?
— Адрес скиньте смской, он сам найдёт.
Двадцать минут ожидания. Я огляделся в поисках какой-нибудь забегаловки и обнаружил через дорогу вывеску «Шаурма 24/7». Не бог весть что, но кофе там наверняка наливают.
— Пошли, — сказал я Фырку. — Перекусим, пока ждём.
— Ты удивительно спокоен для человека, которому только что наврала невеста, — заметил бурундук, устраиваясь на моём плече.
— А что мне, рыдать на лестнице? — я пожал плечами. — Разберусь. Поговорю с ней. Выясню, в чём дело. Может, у неё есть нормальное объяснение.
— А если нет?
— Тогда будем думать.
Фырк хмыкнул, но промолчал. Мудрый бурундук.
Водитель — мужик лет пятидесяти с усами как у моржа и татуировкой якоря на предплечье — оказался из тех, кто любит поговорить. Первые полчаса он рассказывал мне про свою бывшую жену («стерва, каких свет не видывал»), потом про сына, который «связался с какими-то программистами и теперь зарабатывает больше отца», потом про политику, про цены на бензин, про рыбалку…
Я кивал в нужных местах, мычал что-то одобрительное и смотрел в окно. За стеклом мелькали поля, перелески, маленькие деревушки — двести километров российской глубинки, которые тянулись и тянулись, как жевательная резинка.
Где-то на середине пути водитель наконец выдохся и замолчал, включив радио. Заиграла какая-то попса, и я позволил себе расслабиться и подумать.
Зачем она солгала? Этот вопрос крутился в голове, как заевшая пластинка, и я не мог найти ответа.
Может, она не хотела меня беспокоить? Не хотела, чтобы я знал о проблемах с отцом? Хотела защитить меня от чего-то?
Но от чего? От знания о том, что её отец — алкоголик, который съехал неизвестно куда? Я и так это знал. Она сама рассказывала мне о его запоях, о скандалах, о том, как тяжело ей было расти в такой семье.
Тогда зачем придумывать историю?
Или…
— Двуногий, — Фырк уселся на спинке переднего сиденья и уставился на меня своими бусинками-глазами. — Ты думаешь так громко, что у меня голова раскалывается. Поделись со мноц.
Я вздохнул.
— Она солгала мне, Фырк. Вероника солгала. И я не понимаю, зачем.
Бурундук почесал за ухом.
— Ну и дела… Зачем ей врать? Хотя, знаешь, женщины — они такие. С причудами. Может, у неё были свои причины?
— Какие причины могут быть, чтобы врать о собственном отце?
— Не знаю. Может, она его стыдится? Или боится? Или… — он помолчал. — Или защищает кого-то?
Я уставился на него.
— Защищает? Кого?
— Откуда мне знать? Я бурундук, а не детектив. Но люди врут по разным причинам, двуногий. Иногда — чтобы скрыть что-то постыдное. Иногда — чтобы защитить себя или других. Иногда — потому что правда слишком страшная, чтобы её произносить вслух.
Он был прав. Я знал это из своей врачебной практики — и в прошлой жизни, и в этой. Пациенты врали мне постоянно: о том, сколько пьют, сколько курят, какие лекарства принимают. Врали не потому, что хотели навредить себе, а потому что боялись осуждения, боялись последствий, боялись правды.
Может, Вероника тоже чего-то боялась?
— Что ты собираешься делать? — спросил Фырк.
Я посмотрел в окно. Владимир остался позади, и теперь за стеклом мелькали поля, перелески, маленькие деревушки — привычный пейзаж дороги между двумя городами.
— Поговорю с ней.
— Как? — Фырк скептически прищурился. — Ворвёшься в квартиру и начнёшь орать: «Ты мне врала!»? Отличный план, двуногий. Просто отличный. Она точно после этого откроет тебе душу.
— Нет, — я покачал головой. — Напролом нельзя. Ты прав.
— О, чудо! Двуногий признал мою правоту! Запишите эту дату в анналы истории!
— Не зазнайся только.
— С удовольствием. Но сначала скажи — что ты собираешься делать?
Я задумался.
Вероника была напугана — я видел это по её глазам, слышал по её голосу. Она прятала что-то, и это что-то причиняло ей боль. Если я сейчас налечу на неё с обвинениями, она закроется ещё больше. Уйдёт в глухую оборону. И я никогда не узнаю правду.
Нужен другой подход.
— Я приготовлю ужин, — сказал я.
Фырк уставился на меня так, словно я объявил, что собираюсь станцевать польку на крыше Кремля.
— Ужин?
— Ужин. Создам атмосферу. Покажу ей, что я рядом, что я готов слушать. А потом — спрошу прямо.
— Ты уверен, что это сработает?
— Нет, — честно ответил я. — Но это лучше, чем скандал. И потом… — я помолчал. — Я устал от тайн, Фырк. Устал от недоговорённостей, от подозрений, от этого постоянного ощущения, что все вокруг что-то скрывают. Если она не хочет мне доверять — пусть скажет это прямо. Но я не буду играть в шпионские игры с собственной девушкой.
Фырк помолчал, обдумывая мои слова.
— Знаешь, — сказал он наконец, — иногда ты говоришь удивительно разумные вещи. Для двуногого.
— Спасибо за комплимент.
— Пожалуйста. Но если она тебя бросит после этого разговора — не говори, что я тебя не предупреждал.
Я не ответил. За окном мелькали деревья, и где-то впереди, за горизонтом, ждал Муром — мой дом, моя работа, моя жизнь.
И Вероника.
С которой мне предстоял очень тяжёлый разговор.
Квартира встретила меня тишиной и запахом чистоты — того особенного запаха, который появляется в доме, когда в нём регулярно убираются, стирают, проветривают. Вероника. Это всё было её — порядок на полках, свежие полотенца в ванной, цветы на подоконнике.
Но дома ее не было. Я посмотрел на часы. Ее дежурство должно было закончиться через пару часов. Что ж, значит, время у меня есть.
Морковка — рыжая бестия — выбежала мне навстречу и начала тереться о ноги, мурлыча так громко, что было слышно, наверное, в соседней комнате.
— Привет, рыжая, — я наклонился и почесал её за ухом. — Скучала?
Кошка мяукнула — требовательно, возмущённо, как будто хотела сказать: «Ты где был так долго⁈ Я тут чуть не умерла от голода и одиночества!»
— Врёшь, — сказал я ей. — Вероника тебя кормила. И гладила. И баловала, наверное.
Морковка фыркнула и удалилась на кухню — проверять, не принёс ли я чего-нибудь вкусного.
Я прошёлся по квартире, осматривая каждую комнату, и чувствовал, как напряжение последних дней постепенно отпускает. Владимир с его больницами, судами, продажными профессорами и аристократами остался позади. Здесь был мой дом. Моя территория. Место, где я мог наконец выдохнуть.
В голове автоматически прокрутился список дел.
Мишка Шаповалов — стабилен, на пути к выздоровлению, под присмотром Кашина. Алёна Шаповалова — Величко на подхвате. Мои пациенты — Ашот, Яна Смирнова — на реабилитации, активное участие уже не требуется. Минеева — протокол оставлен, местные лекари справятся, дистанционные консультации при необходимости.