Тирания мух

— Потому что усы — это очень интересно, — ответил он девочке.
— Интересно?
— И загадочно. Например, если я засмеюсь, никто не сможет узнать этого наверняка. А если я зол, под усами незаметно, как я поджимаю губы. Усы — это как маска, Касандра. Ты же знаешь, что такое маска?
Касандра знала, но помотала головой.
— Маска может быть оружием. И любой умный человек должен иметь хотя бы одну.
  
— Значит, папа не умный?
Генерал засмеялся, чуть не захлебнувшись слюной.
— Ох уж эти дети, — с усмешкой посмотрел он на отца, хотя его ответ предназначался Касандре. — Поверь мне на слово, лучше, если у твоего отца не будет усов.
— Почему?
— На самом деле, почемучка, мне не нравится, когда пытаются быть на меня похожим. Подражатели всегда обречены на провал.
По какой-то странной причине, услышав это, отец задрожал, и Касандра почувствовала себя сильнее его, намного сильнее, потому что Усатый дедушка, казалось, любил ее больше, чем отца и его медали. Например, он не помнил, почему или когда вручил награды отцу, но прекрасно знал имена всех кукол Касандры и мог назвать день, когда подарил ей каждую из них.
— Можно я буду называть тебя дедушкой? — спросила Касандра.
— Почему же нет? — почти с нежностью улыбнулся Генерал.
— Мой Усатый дедушка?
Генерал не ответил, но Касандра отлично знала, как выглядит лицо растроганного взрослого.
Это знание тоже было оружием.
В летний зной мух становилось все больше.
Лето было куколкой, из которой они появлялись.
С тех пор как медали отца утратили значимость и Усатый дедушка перестал приходить к ним домой, для всех членов семьи были установлены новые законы неукоснительного исполнения.
— П-произошла какая-то путаница, — заикался отец, нервно сжимая руки. — Генерал справедлив, он не может судить обо мне по тому, что с-с-сдела-ли эти предатели родины.
Предателями он называл дядю и тетю.
Они оказались единственными нормальными людьми, которых Калеб когда-либо встречал. На самом деле ему почти не с чем было сравнивать, потому что в их семье человеком, который наиболее отвечал критериям нормальности, была мама с ее книгами по саморазвитию и групповой терапии; ее ненависть ко всем трем детям настолько бросалась в глаза, что, по мнению сына, немного постаравшись, ее могли почувствовать даже мухи. Об остальных он предпочитал не вспоминать.
Похоже им и в голову не приходило, какие они странные. Это все усложняло. Признание собственной странности — шаг на пути к терпимости внутри семьи, размышлял Калеб. Тем временем на него продолжали садиться самые старые и больные мухи — мы знаем уже, с какой целью, даже у мух есть четкая цель в их насекомой жизни, мотив, объединяющий все живое, — безболезненная смерть, и Калеб служил для них волшебной пилюлей, паллиативной мерой, билетом в один конец в мушиный рай — идиллическое место, где мухи ползают по бесчисленным помойным ямам. Калеб источал смерть. По крайней мере, он, казалось, понимал свою странность: знал, что был пропуском в небытие. Калеб пытался притворяться нормальным человеком, переняв способы мимикрии у насекомых. Он прекрасно помнил глаза Касандры в тот день в зоопарке, как и разочарование на лице отца, а особенно помнил мертвых животных, всех, кто тянулся к нему с надеждой, или чем-то похожим на нее, завершить агонию своего заточения. После с ним еще не раз происходило что-то подобное. Кролик, черепаха, мухи, бессчетная масса мух с кривыми лапками, без крыльев, липких после падения в воду, влажных и агонизирующих. Как неприятно видеть вереницу насекомых, ищущих смерти. Калеб старался убежать от них, но от этого становилось лишь хуже: насекомые искали его с поразительной настойчивостью, которую надо признать ценным качеством не только в мире людей. Насекомые ползли, преследуя мальчика, словно толпа попрошаек, пока Калеб наконец не сдавался: не мучайтесь больше — признак милосердия — и не заставляйте меня страдать, все заметят, какой я странный, — признак озабоченности мнением окружающих, что заслуживает снисхождения в его юном возрасте. Пусть ползут ко мне умирающие насекомые, сдавался он, позволяя мухам, муравьям, сверчкам и тараканам приближаться к нему без страха в поисках смерти. Насекомые прекрасно знали, какую благодать источало тело этого мальчика — спокойную смерть без страданий.
Несмотря на все ухищрения, Калебу не всегда удавалось скрывать свою особенность. Много раз ему приходилось терпеть поражение. Например, в школе. Как скроешь муравьев, решивших распрощаться с жизнью, нескончаемой вереницей поднимавшихся по его ноге в траве школьного двора? Как он мог знать, что у кролика сестры была терминальная стадия рака, бедный кролик уже находился в агонии, перестал есть траву и только смотрел на мир словно через окно без стекол, пока Калеб случайно не коснулся его, без какой-либо цели и тем более намерения избавить его от боли, о которой мальчик не имел никакого понятия, — и единственным признаком болезни было то, что кролик начинал прыгать и кидаться на прутья клетки всякий раз, как Калеб к нему подходил. Теперь, когда он вспоминал тот случай, все прояснилось. Но тогда Калеб не понимал, в чем дело: кролик казался ему очень хорошеньким; на самом деле он думал, что это крольчиха, то есть беременная самка с круглым животом, который с каждым днем только увеличивался. Любое живое существо, забеременев, со временем становится круглее. Откуда Калеб мог знать, что внутри ее находился не плод, а рак, развитие которого тоже чем-то похоже на процесс вынашивания, только кое-чего другого — болезни. В конце концов он погладил кролика, — как только палец Калеба коснулся мордочки, клетку будто сильно встряхнуло. И тут же все закончилось. Дальше последовали крики Касандры, которые невозможно с точностью передать, как и воспроизвести каждое слово старшей сестры: определение «убийца кроликов Калеб» было самым мягким из всех, что вырвались из уст девочки. «Ка-калеб, что ты наделал! — восклицал отец. — Почему?» Вопросы повисли в воздухе, как морковки. И хотя Касандра не плакала, она сказала: «Ненавижу тебя (ругательства), я тебя ненавижу, убийца кроликов Калеб!»
Вскрытие трупа вздувшегося зверька ни к чему не привело.
Медали отца пока еще на что-то годились и играли свою роль: каждая награда символизировала точно исполненный приказ, и если папа хотел провести вскрытие, его желание было закон — кролика вскрыли, и каждый орган был внимательно изучен. Кто его знает, лучше перестраховаться, чем недосмотреть. Возможно, кто-то из врагов народа отравил животное, такие вещи иногда происходят, говорил отец, враги народа повсюду и используют террористические методы, среди которых не только бомбы — главное оружие их защиты, но и изощренные, хитро придуманные способы, например отравление кролика ураном или другим радиоактивным металлом. Вскрытие было призвано указать на виновника смерти, сняв подозрения с Калеба, потому что, по мнению отца, даже самые странные вещи имеют естественное и логичное объяснение, подчиняющееся законам природы. Кто бы мог подумать, что мальчик обладал суперспособностью умерщвлять кроликов и насекомых?! Нет, только радиоактивный уран, враг народа — эти слова из учебного пособия отец помнил в любую минуту и прекрасно понимал значение каждого из них, как и вес своих медалей.
Слово «рак» тоже не вызывало сложностей. Один слог, и все. Кролик, который оказался не самкой, умер от неизлечимой мучительной болезни. «Для него так было лучше всего», — только и сказал папа заплаканной Касандре и, чтобы утешить, подарил ей новый объектив для фотокамеры, игра с которым, казалось, сильно ее увлекала, помогая поскорее забыть о происшедшем.
  
— Послушай, Ка-калеб, — спросил он сына несколько дней спустя, когда они остались одни, — что ты сделал с этим кроликом? Скажи ч-честно.
— Ничего.
— Просто дотронулся до него и он умер? Так, что ли?
— Да, до мордочки.
— То есть ты ударил его по м-мордочке.