Парторг (СИ)

Но это не моё главное занятие. Основное, чем я занимаюсь, это напряженный мыслительный процесс. Я, наверное, действительно двадцать пять часов в сутки, именно двадцать пять, а не двадцать четыре, думаю только об одном: как и чем мне придется заниматься в разрушенном под ноль городе? Что там осталось? С чего начинать? Где жить? Как организовать работу? Вопросы множатся, ответов нет.
  
Моя попытка узнать, как там сейчас обстоят дела, потерпела полное фиаско. Единственное, что я точно узнал, было то, что раненые оттуда поступать перестали. Всё, больше ничего. Никаких подробностей, никаких деталей. Молчание, как будто город провалился сквозь землю.
А вот о судьбе своей родной 13-й гвардейской стрелковой дивизии я узнал, и это стало для меня настоящим праздником души. В середине марта в Горький приехал на три дня в отпуск, после тяжелого ранения, полученного буквально в последние часы боев в Сталинграде, майор Ерофеев, один из офицеров штаба дивизии, с которым мне не раз приходилось сталкиваться во время боев. Толковый офицер, спокойный, рассудительный, из тех, кто в самой страшной суматохе боя не теряет головы.
Его жена, оказывается, была сотрудницей нашего госпиталя и, более того, членом парткома. И естественно, рассказала супругу о скандале во время моего приема.
Майор даже подпрыгнул от радости, узнав, что я жив. О реакцию моего однополчанина мне рассказала его супруга.
— Хабаров⁈ Егор Хабаров⁈ Так он здесь⁈ — кричал он жене прямо в коридоре, не стесняясь любопытных взглядов. — Веди меня к нему немедленно!
Оказывается, в дивизии пошел слух, что я умер на госпитальной койке где-то в тылу, а кто-то видел, как меня выносили из окопа без сознания, истекающего кровью, и решил, что не выжил.
Нашей совместной радости не было границ в буквальном смысле слова. Майор пришел ко мне рано утром и пробыл у меня весь день, пока его жена была занята в госпитале. Мы говорили, говорили без умолку, перебивая друг друга, вспоминая, смеясь и порой утирая слезы.
Я успел расспросить о всех, кого вспомнил. О лейтенанте Корнееве, который командовал соседним взводом. О сержанте Матвееве, лучшем снайпере роты и батальона. О старшине Петрове, который мог достать всё что угодно, от американской тушенки до немецкого бинокля. О молоденьком связисте Ванюшке, которому было всего восемнадцать.
К моей великой радости, почти все, о ком я спросил, дожили до победного окончания Сталинградской битвы и сейчас были в составе дивизии, на отдыхе и переформировании. Дивизия в первых числах февраля была выведена из разрушенного города и уже больше месяца находится в резерве Ставки Верховного Главнокомандования.
— Отдыхаем, Егор, отдыхаем, — рассказывал Ерофеев, закуривая папиросу, мы с ним сидели на запасной лестнице где у отделения была курилка. — Пополнение получили, технику новую. Кормят хорошо, три раза в день горячее. Баню организовали, представляешь? Настоящую баню с паром! После Сталинграда это как попасть в рай.
Дивизионным командиром по-прежнему является генерал Родимцев, но ходят упорные слухи, что со дня на день Александр Иванович покинет дивизию и уйдет на повышение. Он сам это упорно отрицает, и пара любопытных даже получили свои сутки ареста за ненужные вопросы комдиву. Но опытных вояк не проведешь, и бывалые воины видят, что любимый комдив, с которым дивизия прошла уже такой славный боевой путь, готовится сдавать дела.
— Видишь ли, Егор, — доверительно говорил майор, понизив голос, хотя на лестнице мы были одни, — Родимцев генерал теперь известный. Сталинград, переправа под огнем, Мамаев курган, всё это гремит на всю страну. Его наверх тянут, в корпус или даже в армию. Понимаешь, какой рост? А дивизия… Дивизия останется, и мы с ней останемся.
Визит однополчанина был бальзамом на мою израненную душу. Я, несмотря на уже принятое решение о своей мирной жизни, на самом деле всё никак до конца не мог успокоиться и смириться с тем несчастьем, что произошло со мной. И даже втайне вынашивал планы в случае успешности протезной «авантюры», если протез действительно получится хорошим, по-настоящему функциональным, попробовать вернуться в строй. Может, не в пехоту, конечно, но куда-нибудь в штаб, в тыловые службы, да хоть офицером в комендатуру.
Я об этом никому не говорил, даже самому себе признаться боялся до конца, но эта идея была одним из побудительных мотивов моей такой интенсивной работы над нашим новым протезом. Сделать его не просто для инвалидов, а для тех, кто хочет вернуться к полноценной жизни, к работе, может быть, даже к службе.
И вот, неожиданно для себя, всё это взял и выложил майору. Слова сами полились и я не мог остановиться.
— Вот думаю, товарищ майор, — говорил я, глядя в пол, — если протез нормальный получится, может, попробовать вернуться? Ну не в строй, понятно, а в тыл дивизии? В хозяйственную часть, в интендантство, в комендатуру туже? Я же не совсем калека, могу еще пользу принести…
Он внимательно выслушал меня, не перебивая, сидя на специально поставленной лавочке и попыхивая папиросой. А потом огорошил своим ответом.
— Ты, Егор, — в дивизии большинство тех, кто называл меня по имени, использовали именно этот вариант, — оказывается, просто дурак. И я говорю это тебе как друг, как однополчанин, а не как старший по званию.
Он затушил папиросу о край консервной банки, приспособленной под пепельницу, и посмотрел мне прямо в глаза:
— Всё. Забудь. Ты своё отвоевал. С лихвой. Под Сталинградом остались тысячи, десятки тысяч, которые уже никогда не вернутся. А ты вернулся. Живой. С головой на плечах. Смотри, какая у тебя голова! Надо же такое придумать: протез новой конструкции, чертежи, расчеты. И это всего с семью-то классами образования! Ты понимаешь, что ты сделал? Ты, простой пехотный лейтеха, по большому счету только начавший жить и нормального металлообрабатывающего станка еще не видевший, придумал то, над чем инженеры бьются!
Он встал, пробежался по лестнице, потом снова сел и продолжил, уже спокойнее:
— Осенью пойдешь учиться в вечернюю школу. Уверен, что в Сталинграде для таких, как ты, она будет. Город восстанавливать надо, людей учить надо. В крайнем случае, сам организуешь, возможность у тебя для этого будет. Виктор Семёнович не зря тебя в Сталинград везет. И для страны, и для народа ты больше пользы принесешь уже в тылу, с такой головой, как у тебя. Строй город, делай протезы для инвалидов, учи людей. Это тоже фронт, понимаешь? Тыловой, но не менее важный.
Я ничего не сказал своему однополчанину в ответ, только кивнул. Но глупостями голову действительно перестал забивать тут же, как отрезало. И начал серьёзно готовиться к будущей работе в Сталинграде.
Двадцать пятого марта, во время обеда, я как раз доедал свою порцию перловой каши с кусочком американской тушенки, в госпиталь приехали два товарища с авиазавода. Оба в засаленных ватниках, в замызганных кепках, но с такими глазами, которые сразу выдавали в них не простых рабочих, а людей увлеченных, влюбленных в свое дело.
Они с заговорщическим видом предложили мне поехать, как они выразились, немного понизив голоса и оглядываясь по сторонам, на «экскурсию» к ним на завод.
Сердце у меня в груди заколотилось так сильно, что я всерьез забеспокоился, что оно сейчас выскочит из груди и упадет прямо на тарелку с недоеденной кашей.
Тайны мадридского двора видны, на самом деле, невооруженным глазом: Канц держит своё слово, и меня ждет для апробации первый сделанный под его руководством протез нашей конструкции.
— Ну что, товарищ Хабаров, поедем? — спросил старший из двоих, плотный мужик лет сорока с хитрыми глазами. — Посмотрите на нашу работу. Может, что подсказать сможете, раз вы такой спец по протезам.
  
— Поеду, — сказал я, стараясь, чтобы голос не дрожал от волнения. — Конечно поеду. Только мне разрешение нужно у старшей медсестры получить.
— Уже получено, — улыбнулся второй, помоложе. — Мы не просто так приехали. Всё согласовано, всё оформлено. Едем?