Пип-шоу (ЛП)

Оно было от Бебе, и как только я увидел ее имя на экране, мое сердце забилось в груди еще громче.
Я бы хотела, чтобы ты говорил со мной, не только когда пытаешься заставить меня кончить.
Мои пальцы болели от сильного желания ответить, но я заставил себя ждать. Не мог выглядеть слишком нетерпеливым, не так ли? Не мог дать ей понять, как сильно хочу ее, как сильно я жажду ее.
На телефоне зажужжало еще одно сообщение, на этот раз от Майерс.
Она вышла на поздний завтрак. Три мимозы. У нее были «Яйца Бенедикт».
Было чертовски больно читать это, потому что это была самая нормальная вещь в мире, и я знал, что никогда не смогу сделать это с ней. Такие простые вещи, как поесть в ее любимом месте или сходить за покупками, казались мне непреодолимыми. Они были похожи на гору, на которую я должен был взобраться без соответствующего снаряжения и оборудования, и одна мысль об этом повергала меня в панику. Мне нужно было дышать.
Я выбежал из комнаты, холодный пот струился по моей спине, и только успел добежать до ванной, как меня наконец-то стошнило, и я выблевал в раковину целую порцию рвоты. Чувствовал отвращение. В основном к себе. К тому, во что я позволил себе превратиться.
Мысли заполнили мою голову, грязные, ужасные мысли, которые напомнили мне о моем детстве, о том, от чего я убежал, о том, что оставил позади.
Мои родители. Грубые, ожесточенные лица, смотрящие на меня сверху вниз, всегда с этим отсутствующим взглядом. Они редко разговаривали со мной. Единственным человеком, который беспокоился об этом, была моя бабушка.
Нана. Где ты, Нана? Ты все еще там? Тебе интересно, куда я ушел? Забрал ли я с собой кусочек твоего сердца? Ты думаешь, не провалился ли я в ту же дыру, что и твой сын и его жена? Тебе интересно, все ли со мной в порядке? Или ты превратилась в такую же гниющую груду плоти, как и они? От тебя не осталось ничего, кроме разлагающегося мяса и поганых костей? Тебя кремировали? Ты куча пепла и сожаления, Нана? Где ты? ГДЕ ТЫ, БЛ*ДЬ, НАХОДИШЬСЯ? ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ПОМОЖЕШЬ МНЕ?
Я рухнул на пол. Трясущиеся конечности, бьющееся сердце, куча дерьма, необработанный алмаз. Бл*дь. Бл*дь. Бл*дь, только не это, только не снова, только не сейчас, только не сейчас. Пожалуйста, сделайте так, чтобы это прекратилось. Пусть это исчезнет.
Я бил кулаками по полу, пытаясь вырваться из порочного круга. Но он держал меня в своей хватке, его когти жестко касались моей кожи, копаясь, чертовски копаясь в моей плоти, заставляя меня подчиниться, заставляя меня падать вниз, вниз, вниз. Я не мог бороться с ним. Не мог вырваться из безумия. Оно, бл*дь, впивалось в меня когтями. Разрывало меня на части.
Я мог справиться с болью.
Эмоциональной, физической — какой угодно, черт возьми.
Но я не мог справиться с этим.
Это гребаное оцепенение, паника, безумие, гребаное безумие моей жизни; то, во что я ввязался.
Страх и адреналин прокатились по моим венам, и мне удалось подняться на шаткие ноги. Я хотел позвонить Бебе, попросить о помощи. То, чего я не делал уже долбанные годы… Но не мог дотянуться до телефона. Не мог собраться с силами, чтобы взять свой чертов телефон, набрать ее номер и умолять приехать и помочь мне. Я ничего не мог сделать. Просто стоял там, дрожащий и совершенно разбитый.
Не знал, сколько это продолжалось, я никогда не знал. Беспомощность начала уходить, медленно вытекая из моего тела вместе с потом, который просачивался из моих пор.
Я подтащил себя к дивану и заставил сесть, медленно расслабляясь, мои мышцы свело судорогой от такого жесткого положения. Медленно, я приходил в себя. В свое тело.
У меня уже много лет были приступы паники, но тревога была для меня чем-то непривычным.
Когда я еще жил с бабушкой, она привыкла к маниакальным приступам — крикам, рыданиям, попыткам убежать. Она придумала, как мне помочь, и точно знала, что делать. У меня их не было уже много лет, но теперь, когда я остался один, тревога брала верх слишком часто. Тревога до мозга костей, которая заставляла меня двоиться и извергать желчь и яд. Я ненавидел это. Ненавидел, что не могу позвать на помощь, не могу ничего сделать, пока оно не пройдет.
 
Парализован.
Я был чертовски парализован.
Неподвижно сидел на диване и смотрел на закат. Мой телефон продолжал жужжать, но я не мог взять трубку. Не мог даже сходить в туалет, хотя мне было очень нужно. Не мог выпить стакан воды, несмотря на то, что во рту пересохло, и казалось, что он набит ватой.
Я сидел там, пока не стемнело, так стемнело, что не мог различить предметы в комнате. В комнате Бебе тоже было темно.
И тут раздался звонок в дверь.
Я не мог встать. Я просто сидел, бл*дь, там.
— Открыто, — прохрипел я, и мне потребовалось все, что у меня было, чтобы сказать это.
Я едва успел повернуть голову в сторону двери, чтобы увидеть вошедшего Майерса. Свет из коридора освещал комнату, и я отпрянул от него.
Когда он увидел меня, его рот сжался в тонкую линию, и парень осторожно подошел ко мне.
— Пойдем, — сказал он, его голос был мрачным. — Ванная комната.
Майерс видел это раньше. Слишком много гребаных раз, на мой вкус, потому что это было чертовски неловко.
Я позволил ему помочь мне подняться, чувствуя стыд. Так, бл*дь, стыдно.
Майерс помог мне дойти до ванной, и мне пришлось прислониться головой к стене, просто чтобы, бл*дь, поссать. Он даже не закрыл дверь. Продолжал смотреть, как я пытаюсь устоять, мои руки тряслись так сильно, что я забрызгал плитку. Знал, что проведу ночь за уборкой, как только это пройдет. Эта гребаная часть меня, которую я ненавидел так сильно, что хотел вырвать ее, вырезать из своей плоти и скормить бездомной гребаной собаке.
Я энергично вымыл руки, постепенно приходя в себя. Майерс стоял там, отводя глаза.
Я знал, что он жалеет меня.
Все жалели.
Я почувствовал, как ко мне возвращаются силы, и вышел из ванной с прямой спиной и высоко поднятым подбородком.
— Что у тебя есть для меня? — спросил я, щелкая выключатель в гостиной, как будто не сидел в темноте, вероятно, несколько часов. — Что-нибудь интересное произошло?
— Ну, она, конечно, тусовщица, — усмехнулся Майерс, протягивая мне коричневый бумажный конверт.
Мои пальцы задрожали, когда я достал из него содержимое. Пачка фотографий. Я всегда просил фотографии. Мне нравилось видеть своих девушек в таком виде.
Но она не была моей девушкой. Не такой, как другие, не такой, как любая из них.
Бебе была девушкой, единственной девушкой, той, которую я хотел оставить себе.
Жаль, что я не мог, ни сейчас, ни когда-либо.
— За несколько часов она выпила больше, чем я за месяц, — пробормотал Майерс, качая головой.
Я ценил, что он притворялся, будто моего срыва не было. Майерс знал, что за это ему полагаются хорошие чаевые, но мне было наплевать, я все равно был благодарен.
— Она любит выпивку, — пробормотал я, перебирая фотографии.
Бебе в милом маленьком платье, которое было слишком коротким, чтобы быть скромным, несмотря на милый фасон. Это заставило меня улыбнуться про себя. Ее волосы были убраны, как я и надеялся. Шея стройной и очень бледной, и это заставляло кровь пульсировать в моем члене. Она была гребаным видением, и на нескольких фотографиях я заметил, как мужчины на улице или в кафе, где она была, бл*дь, пялились на нее. Я хотел задушить каждого из них, пока она смотрела.
— Что еще она делала? — спросил я, просматривая фотографии.
— Ее не было дома почти весь день, — продолжил Майерс, протягивая мне конверт побольше. — Я сохранила чеки, как ты и просил. Она ходила на поздний завтрак, потом по магазинам. Бросила вещи дома, переоделась, а потом снова пошла гулять с другой девушкой. Кажется, ее звали Арден? Тебе это о чем-нибудь говорит?