Не слушай море

Повисло молчание, пока преподаватель разбирал партии и списки.
– Партию Эвридики будет исполнять Алиса Эйдлен, – наконец озвучил он. И Алиса изумленно вскинула на него глаза, явно не готовая к такому заявлению.
Мишель поднял бровь, забарабанив кончиками пальцев по крышке рояля.
– Она не справится, – суховато бросил он. Алиса жалко дернула его за рукав черной сатиновой рубашки, но он не отреагировал. – У нее недостаточно подготовки для того, чтобы спеть Эвридику. Не вытянет.
  
В глазах Алисы блеснули слезы. Она дернула резинку со своих волос, и светлая копна рассыпалась по плечам, а ей удалось скрыть часть лица за густыми прядями. На моей памяти младшая Эйдлен никогда не плакала. Мишель невозмутимо повернулся к ней, цыкнув.
– Как будто ты сама этого не знаешь, – усмехнулся он.
– Знаю, – шепнула она.
Я не вынес этого издевательства.
– А почему бы ей не попробовать? – вступился я, подойдя ближе к педагогу. Мишель скользнул по мне быстрым взглядом, и я кожей почувствовал: он еле сдержался от того, чтобы не закатить глаза. – У нас все равно нет альтернативы.
– Молчал бы, – процедил Мишель, – если не понимаешь ничего.
– Я учился в Московской консерватории и, в отличие от некоторых, слышу, что у Алисы прекрасное для партии Эвридики сопрано. Хватит утверждаться за ее счет.
Мишель теперь не просто посмотрел на меня: он впился взглядом в мое лицо и подошел ближе. Он был ниже меня сантиметров на десять, но все равно умудрялся смотреть свысока.
– Малыш, – нараспев протянул он, – я пою лучшие партии в консерватории, меня приглашают в столицу и за рубеж. Я слышу, что она не потянет. А ты своей Московской консерваторией здесь, в Морельске, можешь подтереться.
Его взгляд гипнотизировал, и даже слова о том, что я не малыш, застряли где-то под кадыком. Все таращились на нас, замерших посреди сцены, прожигающих друг друга взглядами.
– Я и Орфея лучше тебя спою, – процедил я. – Со своей Московской консерваторией.
Признаться честно, у меня пока не было даже партии в спектакле: я всего месяц как учился здесь, преподаватели относились ко мне настороженно, но с любопытством и интересом. На меня смотрело шестнадцать, включая преподавателя, пар глаз, и в них застыло сплошное изумление. Педагог даже очки с переносицы снял, нервно потирая стекла рукавом кашемирового бадлона.
Сладкий, бархатистый смех Мишеля разлился по всему репетиционному залу, до самых потолочных сводов. Я чувствовал, что горю: к коже прилил жар. Если бы сейчас глянул в зеркало, то наверняка увидел бы, что моя шея покрыта красными стыдливыми пятнами.
– Правда? – весело протянул он. – Хорошо. Давай пари?
Он ослепительно улыбнулся, но улыбка у него вышла острой, напоминавшей оскал.
– Какое?
– Перепоешь меня, и я отдам тебе партию Орфея в основном составе.
Его предложение звучало щедро, но я никак не мог найти в нем подвох.
– И как же мы это проверим?
Он подошел, чтобы нас не слышал преподаватель, и приблизился к моему уху. Я чувствовал его дыхание на шее, и мне показалось, что от него веяло холодом.
– Приходи сюда часов в девять вечера, – произнес он тихо. – И я тебе расскажу. Не забоишься, московская консерватория?
– Вот еще, – сухо, шепотом выдавил я.
  
Глава 3
 
Вокруг меня уже образовалась небольшая толпа человек из десяти. На набережной в пятничный вечер в целом было много народу: сегодня не задувал ветер, температура воздуха поднялась до плюс одиннадцати. Дети рассекали по брусчатке на самокатах, взрослые размеренно прогуливались рядом – кто-то сжимал в руках стаканчики с горячим кофе, кто-то в крафтовых пакетах нес открытые бутылки вина, а кто-то шел без всего, наслаждаясь легким шумом воды.
Я своим пением перебивал голос волн. Мне нравилось играть на набережной, собирая вокруг себя аплодирующих после каждой песни людей. На гитаре я играл популярные песни, некоторые зеваки мне даже подпевали, создавая импровизированный ансамбль. Перед моими ногами лежал чехол от гитары, куда слушатели скидывали монеты или купюры. Навскидку там уже накопилось больше пары косарей, и это придавало мотивации спеть еще несколько песен, хотя стоило выдвигаться домой. Начинало смеркаться, а в девять вечера мы с Мишелем должны были встретиться в репетиционном зале.
Решив исполнить еще одну песню напоследок, я взял нужные аккорды на гитарном грифе и заиграл любимых «Ночных снайперов». Толпа вокруг загудела, кто-то начал хлопать, а кто-то сразу же напевал мотив, вторя гитарным струнам.
 
 
Я парю в этом танце, пленительно в рост,
 
И взрывается мост между мной и тобой.
 
Навзничь упавшие, насмерть пропавшие.
 
Нет стыда у любви, запретов не может быть! [6]
 
 
Народ ликовал, они меня слышали и хлопали мне, а я в ответ пытался подарить им энергию. Поделиться собой, собой настоящим, ловко управляющимся с гитарой и поющим сердцем. Среди толпы я заметил Крис, стоявшую незаметно за парочкой, но неотрывно на меня глазевшую. Поймав мой взгляд, она показала два больших пальца, поднятых вверх, а я легко подмигнул ей, продолжая ловко перебирать струны. Музыка была как будто частью меня, я растворился в ней, и даже звон монет, бросаемых в чехол, не отвлекал от песни. Больше в Морельске уличных музыкантов я не встречал, даже на центральном проспекте никто не пел по воскресеньям. Городок вообще поражал своей тишиной, и только море ласкало слух.
– Разбуди меня! – допел я, в последний раз ударив по струнам и поставив мощную точку.
Все захлопали, и я вежливо поклонился, ослепительно улыбнувшись первому ряду зрителей.
– Всем спасибо! Если хотите послушать меня еще, приходите сюда же в следующую пятницу. – Я стянул гитару через голову.
Толпа начинала расходиться. Я делал вид, что подкручивал колки и настраивал струны, но на самом деле ждал, пока народу вокруг станет меньше, чтобы собрать деньги из чехла и запихнуть в него инструмент. Когда вокруг осталось всего несколько человек, включая Крис, я присел на корточки, наспех перекладывая заработанное в сумку. Кристина подошла ко мне со спины и тоже села рядом, молча помогая складывать купюры.
– Ты крут, – улыбнулась она, – не знала, что люди из консерватории еще и рок петь умеют.
– Они всё умеют, – рассмеялся я, взяв уже аккуратно сложенные деньги. – Ты слишком плохо о нас думаешь.
– Вообще, ни с кем, кроме тебя, из консерватории я и не общалась.
Сложив все заработанное – почти две с половиной тысячи, я снова посмотрел на Крис.
– Ты ведь не просто так пришла? – поинтересовался я, застегивая чехол на инструменте. – Или реально шла мимо?
– Шла мимо, – подтвердила она. – Но к тебе. А ты так удачно по дороге нарисовался, что даже идти далеко не пришлось.
Она выпрямилась, и я тоже. На Крис была все та же майка со «Скорпионс», что и вчера вечером, только виднелась еще и расстегнутая темно-зеленая олимпийка, выбившаяся из-под куртки. Волосы Кристина так же собрала в малюсенький хвост на затылке, но несколько темно-каштановых прядей уже выбились и обрамляли узкое лицо.
– Я немного занят, – признался я.
– Да ладно тебе. – Она легко пихнула меня в плечо, и только сейчас я заметил, что рукава ее куртки были чем-то испачканы. – Это ненадолго.
– Крис, серьезно, я опаздываю. Мне в девять нужно быть у консерватории.
Ее лицо настороженно вытянулось, и она недоверчиво на меня посмотрела. Я мгновенно почувствовал себя некомфортно под ее острым, пронзительным взглядом. Карие, почти черные глаза будто видели мою изнанку, и от этого хотелось закрыться. Отвернувшись, я закинул гитару на плечо.
  
– У нас пари с однокурсником, – со вздохом сказал я. – Мы встречаемся в репетиционном зале консерватории в девять. У меня есть шанс получить ту партию, которую я хотел исполнить еще в Москве.