Не слушай море

Кивнув, я снова затянулся. Еще немного, и сигарета обожгла бы мне пальцы.
– Буду тебе признателен.
– Сочтемся. – Он хлопнул меня по плечу и вышел, оставив на подоконнике пачку с оставшимися двумя сигаретами. Едва я затушил фильтр желтой об подоконник и выкинул его в форточку, тут же достал голубую.
Сигареты оказались дрянью редкостной. Крис курила по запаху похожие, но эти были еще противнее. Трясущиеся руки, дрожащий подбородок и леденеющее нутро заставляли меня снова зажать фильтр между губами и опять подкурить. Только сейчас я понял, что Мишель забыл еще и зажигалку.
  
В дверь поскреблись.
«Вон!» – хотел заорать я, но вспомнил, что Эйдлен просил не совершать резких движений. Большим удивлением оказалось то, что в дверь просочилась Алиса.
– Я хотела тебе написать, чтобы ты не приходил, – пробормотала она, взяв последнюю розовую сигарету из пачки. Она вытащила у меня из рук тонкими пальцами «Зиппо» и, опалив сигарету огоньком, закурила. – Но не успела. Ты пришел раньше.
Она обняла меня за пояс, и я обхватил ее за плечи свободной от сигареты рукой. Алиса чуть подрагивала в моих объятиях.
– Случилось так, как случилось, – решительно сказал я. – Терять уже нечего, назад не отмотаешь. Я надеялся, что эта чертова история не будет преследовать меня и здесь. А теперь вся консерватория против меня. Ненавижу.
– Ненависть – путь в никуда. – Алиса уткнулась носом мне в плечо. – Надо успокоиться и принять ситуацию такой, какая она есть.
Мне не хотелось думать об этом. Но в голове раз за разом, как на заевшей кинопленке, крутились кадры столкновения в холле. «Мишеля тоже до комы доведешь?»
– Я был не виноват, – пробормотал я. – Не виноват. Сам упал. Он полез в драку…
Алиса уселась на подоконник, свесив с него ноги и стукнув по батарее массивными каблуками коротких сапог.
– Можешь по порядку? – попросила она, обхватив бледными губами сигарету. Я завороженно смотрел на то, как струйка дыма медленно выходила из ее рта. И сам, опомнившись, тоже затянулся – сигарета была последней, и не хотелось спалить ее зазря.
– Это был мой однокурсник, – начал я, присев рядом с Алисой.
Она сжала ладонью мое колено.
– Он был очень талантливым, но большой мразью. На первом курсе уже блистал в спектаклях даже со старшими, педагоги говорили, что он Боженькой в темечко поцелованный… – Я затянулся. – И мало кто видел, что вел он себя погано: унижал многих, некоторых подставлял. У нас парня отчислили из-за него…
Алиса положила голову мне на плечо. Вдалеке в коридоре послышался звонок, оповещавший о начале пары. Но мы не торопились, продолжая сидеть на подоконнике. Я сомневался, что вообще сегодня пойду на занятия.
– И он начал встречаться с девушкой с нашего курса, она была такая талантливая, из небольшого городка под Москвой. Бюджетница. Он стал утверждаться за ее счет, вечно смеялся и обесценивал. А потом поднял на нее руку, прямо при всех одногруппниках – зарядил пощечину в столовой. И, представляешь, никто не вступился! – Я сжал край подоконника свободной рукой и опять затянулся.
Дыхание подрагивало, и оттого дым вырывался неровным потоком. Алиса откинулась на стекло затылком, прикрыв глаза.
– Я узнал о произошедшем по слухам. И потом он поднял на нее руку во время репетиции. Ну не могу я вынести такого отношения, понимаешь? – Я с надеждой взглянул на Алису, и она кивнула. – Я сказал ему пару слов, он полез в драку, и от моего толчка неудачно упал со сцены, прямо затылком на какой-то выступ. Все было как в тумане.
У меня затряслись руки.
– Кровь под его головой, он сознание потерял, все сбежались… Полиция, скорая… Жив остался, но пролежал в коме. Сейчас нормально, знаю, оклемался… – Я бормотал это уже себе под нос, стесняясь говорить громче. – Короче, моя мать – чиновница. Ее чуть с должности не поперли, но она сделала все, чтобы загладить вину и не испортить себе репутацию. Извинилась перед этим ублюдком, дала ему денег, а меня с ее подачи отчислили и перевели сюда. Хотя все знали, что это несчастный случай. Все одногруппники, бывшие свидетелями, за меня вступились.
Я размял фильтр, и оставшиеся частицы табака посыпались на пол. Алиса уложила голову мне на плечо, а потом, нашарив мою руку своей, переплела наши пальцы.
– Ты ни в чем не виноват, – прошептала она. И это были самые важные слова, которые я мечтал услышать. Мне даже мать не сказала, что я ни в чем не виноват.
– Спасибо. – Я приблизился к лицу Алисы и мягко коснулся ее губ своими. – Ты единственная, кто меня поняла.
– Они все предали тебя. Даже мать. Я буду рядом.
Она ластилась ко мне, как кошка: потерлась щекой о плечо, положила руку на шею и нежно погладила. По коже побежали мурашки от Алисиных прикосновений, и я снова ее поцеловал. Губы мне казались такими сладкими, а поцелуй – тягучим и волшебным. Мне не хотелось от нее отрываться, и я запустил ладонь в ее волосы, мягко вплетая пальцы в светлые пряди.
– Ты такая красивая, – прошептал я. Алиса только слабо улыбнулась.
– Пойдем ко мне? – Она спрыгнула с подоконника. – Мишеля дома точно нет, у него репетиция Орфея допоздна… Я сошлюсь на больное горло.
Будто движимый неведомой силой, я спрыгнул с подоконника и пошел за нею. Коридоры были пусты: все сидели на парах, и только редкий студент пробегал по своим делам мимо кабинетов. Мы с Алисой двигались неслышно. Я старался не топать, а она и вовсе шла бесшумно, будто летела над грязной плиткой.
На улице стало легче дышать. Руки провоняли табаком, одежда тоже. Этот запах все еще настойчиво бил мне в нос, даже несмотря на то, что мы уже вышли на по-зимнему морозный воздух. Мокрый снег прекратился, но холод остался. Я ежился от промозглости, зябкость забиралась мне под куртку и толстовку, с моря дул ледяной ветер. До Эйдленов было далеко, но Алиса шла быстро, ведя меня незнакомыми переулками. Дорогу я запоминал плохо, поэтому узнал только место, где мы с ней как-то свернули с центрального проспекта в сторону набережной.
Когда мы дошли, с неба опять мелкими хлопьями повалил мокрый снег, превращаясь под ногами в слякоть. Алиса, повернув в замке ключ, толкнула плечом тяжеленную металлическую калитку, чуть скрипнувшую от натуги.
– Проходи. – Она завела меня в дом и помогла стянуть куртку.
Здесь я и вовсе ощущал себя чужестранцем. На этот раз пустой деревянный стол поражал своими размерами, высокие потолки дарили много света и воздуха. Алиса сняла пальто и толкнула меня на диван. Мы самозабвенно целовались. Впервые не скрываясь. Она сидела у меня на коленях, прижимаясь грудью к моей через толстовку. Я постоянно перебирал ее светлые пряди, манившие меня, и никак не мог оторваться от теплых губ.
Мы не заходили дальше. Мне нравилось обнимать ее за тонкую талию и ненавязчиво гладить пальцами кожу, нравилось ловить ее дыхание и наблюдать за тенью от ресниц на щеках. Ее бледные губы, почти сливающиеся с кожей, порозовели от поцелуев, и сейчас Алиса выглядела живее, чем раньше.
– Мне с тобой хорошо, – прошептала она. – Лучше, чем со всеми.
Алиса скользила носом по моей шее, а я чувствовал только мурашки. Даже волоски на руках под толстовкой встали дыбом.
– Мне с тобой так прекрасно, как ни с кем, – ответил я, проведя кончиками пальцев вдоль ее позвоночника до самой талии.
И в словах мы не нуждались – они нарушали звенящую тишину между нами. Молчание было плюшевым и мягким. Алиса действовала на меня дурманяще, она будто обволакивала меня всего, и я растворялся в ней, каждый раз позволяя себя целовать.
Раз, два, десять – я перестал считать, сколько раз наши губы соприкоснулись. Я чувствовал себя так, будто в Алисе заключалась моя жизнь. Словно она вытащила из меня ее, забрала мое сердце поближе к своему, и теперь они колотились в унисон. От ее прикосновений меня трясло, и я стыдливо вжимался в диван: только бы она не заметила такого явного восхищения.
  
За окном пели. Я слышал тонкие вибрации и еле уловимые высокие ноты. Неподалеку пело море: это оно, я не сомневался. Девичьим высоким голосом оно манило меня подойти к подоконнику и распахнуть раму, впустить свежий воздух в дом. Но от слабости в теле я не мог поднять руку, не мог пошевелить ногой. Голова склонилась, и теперь я видел Алисины руки, лежавшие на моей грудной клетке.