Не слушай море

– У тебя на страничке в социальной сети написано, – усмехнулся Мишель. – Кстати, зря не сказал. Мы же друзья.
Запоздало кивнув, я улыбнулся. «Мы же друзья» – слышать было приятно. В последний раз такое в мой адрес прилетало лет пять назад, когда я еще жил в Москве и без проблем мог заиметь новых приятелей.
Но, кажется, и в Морельске у меня появился друг. Пусть я и представлял его совсем не так – точно не в лице Мишеля Эйдлена.
  
– Чай?
– Может, коньяк? – усмехнулся он, и я достал с полки отцовские, редко используемые стаканы.
– Коньяк так коньяк.
По телевизору уже в третий или четвертый раз крутился клип исполнителя, имя которого я не знал. Мишель взял пульт и сделал чуть тише. Теперь музыка играла приглушенно, ненавязчиво, и не била фальшивыми нотами и автотюном по ушам.
Эйдлен осматривал кухню, и я пристыженно покраснел. Вот бы пригласить его в московскую квартиру, где сделан евроремонт, адрес ее в пределах МКАД, а детские площадки внутри двора с безопасным покрытием и огороженной территорией. Квартиру в Морельске я не любил – за ее крохотность, за мою комнату, больше похожую на чулан Гарри Поттера, за вечный запах плесени, за нечищенные много лет швы между кафельными плитками и выдранный кусок линолеума прямо посреди коридора. Занавески на кухне, казалось, не стирали лет десять. Фасады шкафов не мыли и того больше. У меня все не доходили руки сделать генеральную уборку, а теперь я стыдился убогости своего жилища перед Мишелем. Сам-то он обитал в большом доме, стоящем в элитном районе Морельска.
До чего же тошно.
– У тебя мило, – протянул он.
– Да брось, – отмахнулся я. – Халупа отцовская. Ты просто у меня в Москве не был. Вот там – реально клево.
Я пытался говорить ровно. Так, словно это вовсе ничего для меня не значило. Халупа и халупа. Но ногой я все равно пытался прикрыть пятна, въевшиеся в кафельную плитку, а ладонью отваливающуюся ручку от ящика. В голове я пометил: обязательно оттереть все, что ототрется, и починить все, что починится.
– Может, когда-нибудь пригласишь. Тогда побываю, – обезоруживающе улыбнулся Мишель. – Но здесь тоже ничего.
– А где Алиса? – полюбопытствовал я, попытавшись сделать безразличный вид. – Вы обычно не разлей вода…
– Ушла гулять с подружками, – пожал он плечами. – Ну и я решил, чего дома сидеть? Пришел тебя поздравлять.
Я улыбнулся.
– Спасибо. А то я планировал скоротать этот день в гордом одиночестве.
– За тебя. – Мишель поднял бокал и соприкоснулся с моим, отчего по кухне протянулся легкий звон стекла.
Мы выпили. Потом я налил еще, и мы синхронно опрокинули в себя по второму бокалу. Коньяк расслаблял. Я нечасто пил, поэтому в мозги алкоголь ударил почти сразу. На лице сама по себе красовалась улыбка, я смеялся даже несмешным шуткам Мишеля. Он восседал на табуретке возле окна, рассказывал про первый курс в консерватории, про педагогов и забавно жестикулировал.
– Ты знал, что бывшего ректора за глаза называли Шапокляк? – рассмеялся он, разливая коньяк. Бутылка стремительно пустела. Закуски почти не было, только желейные и шоколадные конфеты, которые стояли в хрустальной вазочке на столе. – Потому что она такая же противная. И у нее есть мелкая собачка, прямо как ручная крыска!
Мы смеялись громко, и в один момент мне показалось, что нам даже постучали по батарее. Я только отмахнулся – время детское. Разговоры о консерватории волей-неволей возвращали меня к мыслям о тряпке с бирюзовыми разводами. Она до сих пор лежала в том же рюкзаке, куда я спрятал ее от посторонних глаз. По сумкам отец точно не должен был лазить.
Мишель плеснул в стаканы еще, и я, опрокинув свой залпом и засунув в рот шоколадную конфету, серьезно на него посмотрел.
– Тебе можно доверять? – внезапно ляпнул я.
Эйдлен улыбнулся.
– По-моему, мы друзья, – напомнил он совсем беззлобно. – Поэтому конечно. Что-то случилось?
– Мне кажется, мы с Крис сошли с ума.
Мишель вздернул бровь своим коронным, голливудским движением. Я и сам понимал, звучало странно. Но мне нужно было с кем-то поделиться. Особенно когда Кристина не разговаривала со мной уже неделю, а меня снедало желание потрепаться. Алкоголь все-таки развязывал язык. Может, без коньяка я бы и не решился.
– Расскажешь? – Он вкрадчиво смотрел мне в глаза. И я, поднявшись, жестом поманил его за собой.
Без коньяка в организме я бы никогда не привел его в свою чуланную комнату. Стыдно мне было за все, начиная от размеров моего личного пространства и заканчивая ободранными обоями на стенах. Сюда еле помещалось спальное место, голые стены я попытался залепить музыкальными плакатами, но они все равно виднелись сквозь небольшие зазоры. Я споткнулся о плинтус между комнатами и чуть не полетел носом в софу, но Мишель вовремя придержал меня за плечо.
– Аккуратнее! Это точно все коньяк, – усмехнулся он. Мне показалось, что сам Мишель выглядел более трезвым. Но еще у него дома я понял, что ему нужно выпить чуть больше, чтобы захмелеть. С таким человеком опасно пить – обычно они всё про всех помнят, каждую мелочь.
– Садись, – кивнул я на софу, наспех заправив ее одеялом.
Я почти никогда не закрывал окно. Мне все время воняло прелым, иногда плесенью, поэтому я выветривал эти запахи, как мог. В комнате гуляла прохлада, сновал из угла в угол ветер, и даже Мишель, недавно шедший со скалы в одной толстовке и даже не дрожавший от этого, поежился.
– Я могу закрыть форточку, – предложил я.
– Не надо, – махнул он рукой. – Но как ты в этом холоде живешь?
– Сплю под теплым одеялом, – парировал я. – Все-таки закрою.
Потянувшись к форточке, я чуть не грохнулся, когда нога зацепилась о ножку табуретки. Но, все-таки захлопнув окно, я перевел дыхание.
– Рассказывай, – напомнил Мишель.
Моя голова кивнула ему будто сама собой. Вяло оттолкнувшись от подоконника, я подошел к шкафу. Вещи в нем валялись комом. Из Москвы я привез не так много: прилетел всего с одним чемоданом, а мать так и не удосужилась отправить мне посылку с оставшимся барахлом. Поэтому я ходил, в чем было – несколько толстовок, пара джинсов и футболки, часть которых изъял у отца.
Небогатый гардероб умещался полностью в небольшой шкаф, но даже там царил хаос. Посреди этого беспорядка валялся рюкзак. Со стороны он был совсем неприметен, но именно этого я и добивался. Никому бы и в голову не пришло лезть в старый, потасканный жизнью рюкзак. Вжикнув молнией, я расстегнул маленький внутренний карман и выудил оттуда сокровенную тряпочку. Она ни капли не изменилась, разводы никуда не исчезли, хотя я иногда беспокоился об этом. Исчезала ли кровь сирен от воздуха или оставалась такой же, никак не видоизменяясь?
– Смотри. – Я кинул ему на колени тряпку.
Мишель брезгливо подцепил ее двумя пальцами и приподнял, сморщившись.
– Что это? Краска какая-то? А почему с ума сходите?
– Это кровь сирен, – поделился я. – Я нашел ее в консерватории, в гримерке. Кто-то из студентов консерватории – сирена.
Повисло неловкое молчание. Я нервно ковырял мыском тапка линолеум, ожидая какого-то вердикта от Мишеля, а он сосредоточенно изучал доказательство.
– Похоже на краску, – протянул он. – Не разыгрываешь меня? Откуда вы знаете, что это сирены?
Я вздохнул. В его взгляде не было насмешки, скорее недоумение и тотальное непонимание. Мишель медленно опустил тряпку к себе на колени и сцепил пальцы в замок. Он выглядел сосредоточенным и собранным, будто готов был разгадывать тайны всего морского мира. Мне оставалось только надеяться, что я могу на него рассчитывать.
  
– Мне кажется, это сирены убивают студентов консерватории. И Тасю тоже, – кое-как сглотнув, выдавил я. Слюна скопилась в горле, образуя склизкий комок. – Они… Это кто-то из консерватории, потому что за кулисы больше никто проникнуть не мог.
– А зрители?.. – растерялся Мишель.
– Мы выступали с тобой последние. Это был кто-то после нас. На тот момент все зрители уже разошлись, – резонно заметил я. – Да и вряд ли они знали короткий путь к закулисью. Особенно те, кто никогда там не был.