Бойфренд в наследство

Обклеенное обоями помещение делили между собой дедушкины работники, его приятели по покеру, участники кавер-группы U2 и мы, члены семьи, которых разделяла незримая граница, появившаяся между моими родителями после развода, хотя мама и папа клялись, что ничего не изменилось.
А у входа топтался паренек, который не вписывался ни в одну группу, не подпадая ни под одну из категорий собравшихся. Он держался особняком – одинокий, отстраненный, не от мира сего. Руки в карманах, рукава рубашки закатаны; волосы пострижены «ежиком», причем очень коротко, почти под ноль. В лучшем случае среднего роста, он все же на дюйм или два был выше меня. И хорошо сложен. Этого не скрывала даже его парадная рубашка. Судя по виду, парень ни с кем из собравшихся знаком не был, и его тоже никто не знал. А еще… Вы можете счесть меня ограниченной и легкомысленной, раз я заметила такое на похоронах, но он был не самым уродливым парнем из всех, кого я когда-либо встречала. Если внешность уподобить Америке, а уродливость – Лос-Анджелесу, этот парень напоминал Кентукки. А когда улыбался – Западную Вирджинию.
  
Он вскинул глаза и перехватил мой взгляд. Мне бы отвернуться к школьной фотографии выпускников дедушкиного класса – а я, поддавшись инстинктивному глупому порыву, махнула ему рукой.
Парень оглянулся: ведь мы незнакомы – так с чего я решила ему помахать? Увы, горе понуждает тебя к странным поступкам в самый неподходящий момент, потому что под воздействием эмоций ты забываешь, как полагается вести себя нормальным людям. Этот парень казался моим ровесником, к тому же далеко не уродливым. Я не знаю, почему так поступила. Может, просто захотела поговорить с кем-то о чем-нибудь еще, кроме истории, которую за этот день услышала уже трижды – как дедушка Джим, когда мне было пять лет, заставил меня петь на его свадьбе со второй женой.
Торопливо отхлебнув глоток клубничного коктейля, я стала придумывать подходящее объяснение своему нелепому жесту. Якобы у дедушки было секретное приветствие (сначала взмахнуть рукой, а затем вдохнуть и выдохнуть), общее с человеком, с которым нужно обменяться сигналами для установления или подтверждения связи. И мне захотелось научить ему незнакомого гостя. А что? Возможно, моя байка и прокатила бы. Мы бы вместе посмеялись – тихонько, сознавая, где и зачем находимся. А потом бы пришел распорядитель похорон сопроводить наше семейство, я бы сказала парню «Мне пора», он бы бросил мне ободряющий взгляд, и я бы больше никогда с ним не увиделась. Но все равно получилось бы неплохо, потому что в его памяти осталась бы я, а не мое дурацкое неуместное махание рукой.
Только парень (который на самом деле был уже почти мужчиной) посмотрел на меня и, вместо того чтобы махнуть мне в ответ, отдал честь. Этот жест выглядел еще более неуместным, чем мой, и потому показался мне идеальным. Я уже собиралась подойти к незнакомцу и научить его новому секретному приветствию – как вдруг он выскользнул в коридор. Меня так и подмывало последовать за ним, но выйти не дали Сэм и Камилла.
– Холли! – изо всех сил замахала руками Камилла.
Я удивленно заморгала. Мне потребовалась некоторое время, чтобы сообразить, что это мои друзья и они действительно обращаются ко мне.
– Привет, ребята.
Сэм в три исполинских шага дошел до меня и по-медвежьи обнял. Я напряженно замерла в крепких тисках его лап. В нос ударил смешанный аромат хвойного мыла и фруктового «Ментоса» – неизменный запах Сэма.
– Есть такая кантри-песня, называется «Танец», ее поет Гай Брукс. Так вот, в ней говорится…
– Эта песня очень депрессивная, – перебила его Камилла. – Не нагоняй тоску.
– Я лишь хочу сказать, что если Холли тянет поплакать или выговориться, то это надо сделать сейчас, до того, как начнется конкурс плакальщиц.
Оба уставились на меня в ожидании, как будто я и впрямь была готова разреветься. И я чуть было не сломалась. Еще секунда – и я бы рассказала им о финансовых проблемах, суть которых даже не поняла. Да только зачем? Что бы это дало? Я лишь стала бы думать о них еще больше. А куда больше? Они и так засели у меня в голове, словно там каждую минуту вспыхивал неоновый знак: «Часовня! Часовня! Часовня!»
– Я… такая, как есть. Это похороны.
– И это паршиво. – Сэм наклонился и слегка дернул меня за волосы, как всегда делал на школьных олимпиадах по математике. – Не забывай об этом, Холлз.
Камилла уселась на краешек глубокого кресла с широким подголовником, и больше места ей не требовалось. Она жевала только половинку пластинки жвачки и никогда бы не допила до конца бутылку с газировкой, даже если бы от этого зависела ее жизнь. Нет, ни о какой диете и речи не шло: просто Камилла была «дамой Викторианской эпохи».
– Я хотела принести тебе что-нибудь для поддержки, – прозвучал из почти бестелесной оболочки ее голос. – Но не знала, что именно принести. У меня еще никто из родни не умирал. Каково это, если оценивать по десятибалльной шкале, где «десять» – хуже всего?
– «Семьдесят четыре». «Семьдесят пять», если учесть тот факт, что еще должен прийти Виктор Крэнстон.
– Я не знаю, кто это, – наморщила нос Камилла. – Мы его ненавидим?
Мне нравилось, как подруга обобщает нас местоимением «мы». Она готова объявить своим врагом любого – стоит мне только сказать. Этакая странная демонстрация преданности. Точно так же Камилла ведет себя и с Сэмом: спрашивает, какие группы им нравятся, что они думают о различных политических проблемах.
Сэм фыркнул:
– Крэнстон – это тот парень, которому принадлежит часовня «Мечта Купидона».
– А-а, так мы его ненавидим, верно? – Камилла накрутила на палец прядку своих красивых волос оттенка «клубничный блонд».
– Да, – кивнул Сэм. – Ну то есть должны. Потому как лично я никогда с ним не общался. Будь ненависть девушкой, мы были бы с ней троюродными братом и сестрой.
– А мне бы она доводилась кузиной. Или даже тетей, – сказала я.
– Твой дед упомянул Крэнстона в «Наказах»? – поинтересовался Сэм.
– В каких наказах? – спросила Камилла.
– Конечно, – ответила я. – Крэнстон должен заявиться сюда навеселе и устроить на глазах у всех какое-нибудь позорное представление. Меня только удивляет, что дедушка не указал этого в своем сценарии.
Сэм хохотнул. Какой-то мужчина за нами кашлянул. Но Сэм не собирался проявить непочтительность – он просто не умел смеяться тихо.
– А помнишь, как однажды Джим послал ему на Рождество дешевое вино с ехидной запиской «Дешевое вино для дешевки»?
Я с трудом подавила улыбку:
– Крэнстон прибежал тогда, размахивая бутылкой. Хотел разбить ее дедушке о голову.
– Когда это было? – полюбопытствовала Камилла.
– Не знаю, Кларис еще работала здесь. Ты помнишь Кларис? – спросила я.
– По-моему, Донна уволила ее, потому что Кларис не знала, кто такая альпака.
– Она называла ее ламой, – рассмеялась я. – Именно тогда Донна начала развешивать по всему офису календари с альпаками, словно хотела ликвидировать пробелы в образовании Кларис.
Камилла выпятила нижнюю губу в притворном укоре:
– Ребята, у вас столько общих воспоминаний.
– Камилла, нам с тобой тоже есть что вспомнить. – Сэм погладил ее по плечу. – Только у нас другие воспоминания.
Захватывающие воспоминания о тайных свиданиях. Камилла обучалась на дому, ее родители были безумно строгими и даже мысли не допускали, чтобы их дочка встречалась с парнем. То есть с Сэмом. А Камилла и Сэм встречались с начала прошлого года, но скрывали свои отношения от взрослых. Это все было очень романтично/драматично/глупо. Но я из любви к Сэму упросила дедушку Джима дать Камилле канцелярскую работу. Правда, без проблем не обошлось: Камилла справлялась со своей работой из рук вон плохо. Она прекрасно ладила с людьми, но постоянно все путала и никак не могла освоить компьютерную программу. Дедушка не раз грозился ее уволить, но так и не привел свою угрозу в исполнение.
  
А теперь работа Камилле была гарантирована – ведь я стала ого-го кем. Я стала боссом.