Реки золота

С реки подул прохладный ветерок, донеся легкий запах проплывающей баржи с мусором. Сантьяго повернулся в другую сторону и передвинулся так, чтобы пистолет не давил на поясницу.
Он не особенно нуждался в оружии, сидя в одиночестве в четыре часа утра в парке, поскольку бары закрывались и пьяные, шатаясь, шли домой (или куда они там держали путь). Рост у детектива (третьей ступени) Сиксто Фортунато Сантьяго был шесть футов пять дюймов, и весил он от двухсот двадцати до двухсот двадцати трех фунтов, в зависимости от того, давно ли обедал в родительском доме. Самой его броской чертой, помимо больших глаз, являлись громадные руки. Они стали такими из-за многолетней работы в механической мастерской отца на стальном прессе, английском колесе, токарном станке. Там работали все члены семьи, но Сантьяго трудился гораздо больше остальных. Гладкие мозоли тянулись от основания ладоней до кончиков пальцев. Одна женщина; когда он ласкал ее тело, сказала ему, что ощущает его руки словно полированное дерево. Эта женщина давно ушла в прошлое, но ее замечание сохранилось в памяти прощальным подарком.
Будучи младшим из четырех детей, Сантьяго перенес много издевательств от сестры и двух братьев. Особенно жестоким был его дрянной брат Рафа, он видел в младшем слугу-козла-отпущения-боксерскую грушу, существующую для его личного пользования. Сантьяго всегда давал сдачи, как мог, но разница в возрасте и весе благоприятствовала старшему. Это переменилось на четырнадцатом году жизни Сантьяго, когда отец нашел ему через приятеля работу по развозке воды «Поленд спринт». Неуклюжий Сантьяго, быстро взрослевший и не привыкший к переменам в росте и весе, по двенадцать часов в день носил пятигаллоновые бутыли и ящики с тридцатью шестью бутылками в конторы и продовольственные магазины по всему городу. Тогда он впервые начал узнавать Нью-Йорк, его поражающие огни, транспортные схемы, кратчайшие пути между районами для использования в часы пик. Город раскрылся перед ним, расширив его взгляд далеко за пределы квартала Форт-Трайон.
В конце того лета, в начале жарких дождливых выходных перед Днем труда [6] дрянной брат Сантьяго Рафа начал над ним бессмысленное издевательство — какое именно, оба уже забыли, — едва он вернулся домой после особенно тяжелой смены. Сантьяго не раздумывая напряг от плеч до кистей нужные мышцы, налившиеся благодаря наследственности, времени и переноске тяжестей, и громадным кулаком нанес брату удар в солнечное сплетение, метя в стену в трех футах за его спиной. Рафа сел на пол, и у него началась сильная рвота; мать прибежала с криками, и Сантьяго прогнал под ливень довольно улыбавшийся отец Виктор, а потом украдкой одобрительно похлопал его по становившейся все шире спине.
В последовавшие за этим выходные Сантьяго впервые испытал огромное удовольствие от того, что девушка взяла в рот его пенис.
Ничего сказано не было, но в поведении членов семьи после тех выходных произошли незначительные перемены. Никто не задирал Сантьяго, не давил на hermano perqueno. [7] Сантьяго осознал, что пересек невидимую границу детства — он чувствовал это в своей осанке и походке, — и остальные члены семьи тоже это поняли. Братья перестали докучать младшему, даже прониклись к нему симпатией. Сестра по имени Эсперанса, отношения с которой у него всегда были лучше, чем с братьями, стала его доверенным лицом и поддерживала всякий раз, когда он выдумывал очередную историю для матери, замечавшей его все растущую популярность у местных девушек. Отец — Сантьяго это было известно — совершенно не верил его выдумкам, но провел определенную черту. Сантьяго знал, что отцу лгать нельзя, и Виктор знал это тоже. Отношения их крепли, чем Сантьяго втайне очень гордился, поскольку жил в том месте и в то время, когда двадцать процентов отцов бросали семьи до того, как их первенцы шли в школу. Виктор Сантьяго был сделан из другого теста, и его младший сын понял это.
 
Дважды мигнувшие фары на бульваре Вернон подняли Сантьяго со скамьи. Машина Виктора плавно подъехала к кафе «Бразилия» и остановилась, Сантьяго влез в кабину, молча включил свой айфон в приемник на приборном щитке и стал просматривать список мелодий, стараясь не думать о громоздком грузе за их спинками, спрятанном под брезентом. Из восьми динамиков зазвучала золотая труба Хесуса Алемани.
Автофургон прекрасно характеризовал Виктора. Он представлял собой «хонду-одиссею», захваченную при налете на наркоторговцев. Сантьяго после редкого у них препирательства повез отца на полицейский аукцион. Виктор первоначально хотел купить автофургон у знакомого из Бронкса, предпринимателя на процветающем черном рынке гибридных машин, но сын, полицейский, запретил ему. Виктор, выложив две тысячи долларов наличными, поехал в этой «хонде» с аукциона прямо к себе в мастерскую, где провел полтора месяца, разбирая и переделывая машину. Он выбросил старую головку цилиндров, расточил цилиндры на одну сотую дюйма и сделал новую головку и клапаны. Его знакомый из Бруклина изготовил ему новый коленчатый вал и поршни. Он провел новые приводы из нержавеющей стали к новым нержавеющим тормозам, собрал совершенно новую выхлопную систему. Установил новый нержавеющий бензобак и топливный насос, легированный радиатор, больший охладитель масла, навигатор и ободья из легкого сплава (не слишком броские — Сантьяго не хотел, чтобы соседи таращились на автофургон) на всепогодные шины высшего качества.
Сантьяго помог оголить кабину, ее укрепили, сделали проводку для аудиосистемы, потом знакомый Виктора из Джерси по имени Хосе оборудовал и обивал ее в течение нескольких выходных, за неустановленную (Сантьяго не хотел знать) сумму наличными заменил заводские передние сиденья на механически регулируемые в восемь разных положений с наилучшего «лексуса». Виктор при всякой возможности получал максимум гарантий ка устанавливаемые новые части. Окраска была хорошей, но ничем не примечательной (хотя Виктор снял старую краску с корпуса и рамы до голого металла и предварительно обрызгал их химическим ингибитором коррозии, взятым у земляка-platano, [8] которого знал до переезда в Штаты, владеющего теперь магазином одежды в Южном Бронксе). Внешне автофургон выглядел как каждая третья машина на улице. Более внимательный осмотр давал легкое представление о скрытом потенциале обычной «хонды»; пробная поездка превращала самых упорных скептиков в истинно верующих. Сантьяго назвал его «машиной-ниндзя».
Виктор повел машину на север по Двести семьдесят восьмому шоссе, по мосту Костюшко к идущей через Бронкс скоростной автомагистрали (чтобы не платить дорожную пошлину у моста Трайборо) и легко влился в поток машин, ехавших по шоссе из города, линии встречного движения представляли собой единую склеротичную артерию с застрявшими в пробках полуприцепами, рефрижераторами и автоцистернами, ползущими с черепашьей скоростью, чтобы помочь городу продержаться еще день. Сантьяго в очередной раз подумал, что блокирование этого критически важного отрезка дороги наряду с одним туннелем или мостом, будь то баррикада или бомба, заставит город рухнуть на колени, как человека, получившего жестокий удар ногой в пах.
Выехав из города, они почти не разговаривали, наблюдая, как беспорядочные трущобы уступают место покинутым пригородам, полным пустых домов, артефактов заглохшего строительного бума. Сантьяго радовался тому, что в дальней поездке с отцом может сидеть молча. Иногда ему приходило на ум, что город в конце концов восторжествует над ним, не убив физически, а настолько заполнив голову шумом, что он захочет покончить с собой. В крохотной спальне, где Сантьяго теснился с братьями, всегда имелись запасные койки для родственников и близких друзей, эмигрирующих из Доминиканской Республики в город и другие населенные пункты на севере. Сантьяго ходил в переполненную школу имени Джорджа Вашингтона на Одюбон-авеню, о которой всегда думал как о зоопарке. А поступив в полицию, с головой окунулся в бурный хаос жизни в Нью-Йорке на рубеже века и тысячелетия.