Реки золота
Это было очень медленное патрулирование, учитывая положение вещей в городе. Хорошая ночь, чтобы новичок приобщился к делу. Только Мор не был новичком, Сантьяго в глубине души понимал это. Когда смена кончилась, Сантьяго повернулся к нему, чтобы спросить, из какого подразделения он перевелся, но Мор уже захлопнул за собой дверцу. За все время патрулирования он не сказал ни единого слова. Ничего не ел и не пил, не ходил в туалет. Что еще более странно, не спросил, сколько очков принесут им эти задержания. Все переводившиеся в ОАБ спрашивали об этом заранее.
«Ну и хорошо, — подумал Сантьяго впоследствии, — если в толпе, наблюдавшей за дебютом Мора в ОАБ, были отдыхавшие юристы, они на него донесли». Мор нарушил с полдюжины процедурных правил. В этом нарушении не было ничего нового — работа в ОАБ грубая, грязная, отсюда и приманка в виде очков для новеньких, которые без этого несли бы приятную службу, выезжая на патрулирование в форме, или шли в дорожную полицию. Но Мор выделялся. Он действовал с беспощадным мастерством и вопиющим пренебрежением к правам личности. Сантьяго обдумал это во время их молчаливого патрулирования и решил, что пока образ действий Мора не угрожает его собственной карьере, он не будет противиться. Что бы ни случилось, Сантьяго почти не сомневался, что Маккьютчен его прикроет. В конце концов, капитан сам назначил ему этого эксцентричного партнера; если БВД [25] начнет расследование, кое-что определенно раскроется.
«В сущности, — подумал Сантьяго, — возможно, Мор представляет собой скрытое благо, но определенно с отрицательными сторонами».
Очень дельный, но совершенно отчужденный. Замкнувшийся в своем мирке, хоть и не настолько, чтобы не действовать при необходимости.
Молча, быстро исчез.
Можно подумать, ему на все наплевать.
Определенно странный тип.
— Flaco? [26]
— Gordito? [27]
— Он женатый?
— Веселый?
Этот допрос начался внезапно, примерно через месяц после того, как Сантьяго стал работать с Мором и заговорил в колледже о новом партнере со своими собеседницами за чашкой кофе, Линой и Ерсинией.
Девушки были американскими мексиканками из семей иммигрантов с аграрного мексиканского юга, чуть моложе Сантьяго и очень разные по темпераменту. Лина — скромная, сдержанная, с хорошим почерком — писала превосходные конспекты и иногда делилась ими с Сантьяго, когда он пропускал занятия или опаздывал после долгой ночи патрулирования. Одевалась она в старомодные вельвет и трикотаж с узором ромбиками, почти полностью скрывавшие ее привлекательную фигуру, носила громадные очки, искажавшие превосходные индейские черты лица. Лина вгрызлась в «Введение в уголовное судопроизводство», оказалась первой в классе и тут же решила, что ее путь лежит в прокуратуру федерального судебного округа через юридический факультет Фордхемского университета. Иногда Сантьяго представлял ее двадцать лет спустя, грузную, степенную, кажущуюся ниже из-за громоздящихся папок с досье в отвратительном зеленом кабинете где-то на Сентр-стрит, по-прежнему в этих нелепых очках. Хорошего мало.
В отличие от медлительной, методичной, старательной Лины Ерсиния была боевитой. Она воплощала в себе все расхожие представления о горячих латиноамериканцах, иногда даже, казалось, пародируя саму себя. Ерсиния курила ментоловые сигареты, ругалась как водитель грузовика (по-английски и по-испански, иногда одновременно) и отличалась зловредностью. Всякий мужчина моложе восьмидесяти оглядывался на нее, проходящую мимо плавной походкой, одетую в красное с черным, в сетчатую ткань и кожу, ее черные как смоль волосы блестели под флуоресцентными лампами, изгибы зрелой женщины всегда были выставлены напоказ, к смущению (и, подозревал Сантьяго, зависти) Лины. Ерсиния перебирала мужчин, как Лина листы блокнота линованной бумаги, и словно бы злорадствовала над каждым страдающим от безнадежной любви простофилей, которого отвергла.
Сантьяго втайне думал, что Лина станет очаровательной неофиткой для посвящения в половую зрелость. Ерсинии же придется беспощадно бороться за выживание. Лина была безобидным отвлечением; Ерсиния — язвой, круглосуточным каналом, передающим скверные новости, к которому его мысли почему-то постоянно возвращались.
Несмотря на неизбежный скрытый флирт между этими троими, дело не шло дальше встреч в кафетерии, где они собирались, чтобы выпить кофе, высказаться, поведать что-то друг другу. Они были молодыми, целеустремленными людьми, стремящимися добиться того, что сулили дипломы колледжа, и, несмотря на игривость, все трое относились к учебе совершенно серьезно.
Познакомились они на занятиях по теме «Наркотики, преступность и латиноамериканское сообщество». Дружески разговорились, и, естественно, разговор коснулся работы Сантьяго (основной). Девушки с пристрастием допрашивали его о требованиях к полицейским и правилах полицейского делопроизводства. Он в свою очередь задавал им вопросы об административных тонкостях принудительного правоприменения. Его дежурства в суде неизменно служили предметом разговора, как и преступления, о которых кричали заголовки в газетах, — девушкам хотелось узнать, застрелил ли он кого-нибудь. И конечно же, они любили слушать о его коллегах из ОАБ.
О таких, как наркоакулы. Об этих людях слагали легенды — или, может, кошмарные истории. Они перевелись в ОАБ из отдела по борьбе с незаконным оборотом наркотиков, работали в северной части Манхэттена, на территории от тридцатого до тридцать четвертого участков. Никто не знал, когда и как эти двое нашли друг друга, но они были неразлучны. Начав с операций «купил и арестовал» на улице, они вскоре пробрели зловещую репутацию мастеров раскрывать дела и проламывать черепа. Бесконечно изобретательные, открыто презирающие «сжимающую орехи руку», как они именовали закон, эти двое при закрытии дел исповедовали простое кредо: «все средства хороши». Они почуяли приманку, когда пришла весть о системе набора очков, и немедленно подали заявления. В каком бы секторе ни шла активная торговля наркотиками, они оказывались на месте первыми. Быстро стали чемпионами по набору очков, и даже Маккьютчен не хотел знать подробностей их действий. Сантьяго старался держаться подальше от них. Он не боялся этих подлых мелких тварей, но иногда, во время перебранок с ними в участке, ловил себя на мыслях о льве, столкнувшемся с двумя гиенами, и старался постоянно держать в поле зрения обоих. «Этим наркоакулам, — думал он, — нужно бы отправиться в Ирак или в Афганистан, но они прирожденные уличные полицейские и скорее всего попали бы под суд за военные преступления». В Восточном Гарлеме был наркоторговец, который предположительно заказал наркоакул, потом затаился, сообщив об их смерти. Наркоторговца нашли мертвым в трехэтажном доме за углом ресторана Pao, в него было выпущено около тридцати пуль. В убийстве в конце концов обвинили местную шпану, совершившую групповое изнасилование; эти парни едва умели читать и писать, однако как-то ухитрились перехватывать разговоры наркоторговца по сотовому телефону и таким образом нашли его укрытие. Наркоакулы (детективы Турсе и Лизль) надели рубашки с галстуками, зачесали назад редкие волосы и показали под присягой, что не общались с подсудимыми; те подняли крик, и всех их пришлось силой удалить из зала суда. Последовавшее расследование Бюро внутренних дел заглохло, когда два члена шайки внезапно умерли от передозировки наркотика. То, что это произошло в камере в здании суда, кое-кого насторожило, но вскоре эта история сменилась потоком новых, более громких преступлений, в которых не было недостатка.
Девушки постоянно расспрашивали о наркоакулах, даже хотели познакомиться с ними, но Сантьяго категорически воспротивился этому. Будучи в курсе того, что Лизль и Турсе делают на работе, он не хотел знать, как они поведут себя в свободное время, с кем бы то ни было из его знакомых. К тому же следовало учитывать их с Мором взаимоотношения с наркоакулами.